Вечный дом: то, чего Булгаков не дописал

Дом возник внезапно — будто всегда тут стоял и лишь теперь позволил себя увидеть.

Он был невелик. Каменный, старый, с черепичной кровлей, поросшей рыжим мхом; вьющийся виноград оплел его стены до самой крыши, и в венецианском окне дрожал теплый огонек — кто-то зажег свечи, поджидая хозяев. За домом начинался сад, и сад этот цвел так, как цветут сады лишь во сне да в раннем детстве: вишни стояли в белой кипени, и лепестки, срываясь, не падали, а висели в неподвижном воздухе, словно кто-то остановил время на самой нежной его секунде.

— Вот, — сказала Маргарита. — Вот и все. Мы пришли.

Мастер остановился у порога. Что-то его держало; не страх — он разучился бояться еще там, в клинике, где страх вытравили из него вместе со всем остальным, — а скорее недоверие. Так не доверяет своему счастью человек, которого слишком долго и слишком умело обманывали.

— Это правда наше? — спросил он тихо.

— Навсегда, — ответила она и взяла его за руку. Рука ее была теплой и живой, и от этого тепла у мастера защипало в горле — там, где когда-то рождались слова, которых он больше не помнил.

Они вошли.

Внутри пахло воском, старыми книгами и чуть-чуть — вишневым вареньем, тем самым, из дальнего, забытого августа. На столе горели свечи в тяжелых шандалах. Лежала раскрытая книга. И — мастер не поверил глазам — лежало перо, гусиное, очиненное, готовое; и кто-то заботливо разложил подле стопу бумаги, белой и чистой, как первый снег.

— Я не смогу больше, — сказал мастер. — Я все забыл. Я устал, Марго.

— Спи, — шепнула она. — Спи. Я буду беречь твой сон, как берегла его в тот единственный наш подвал. А когда ты проснешься — слова вернутся к тебе сами, потому что нельзя отнять у человека то, что он выстрадал. Это единственное, чего не могут отнять. Слышишь? Единственное.

И мастер поверил. Впервые за многие годы — поверил без оговорок, без той ядовитой усмешки, что разъедала его изнутри, точно ржавчина.

А где-то далеко, по лунной дороге, сотканной из света, поднимался в гору человек в белом плаще с кровавым подбоем. Он шел быстро, почти бежал, и рядом с ним, споря и размахивая руками, шагал бродячий философ. Двенадцать тысяч лун за одну луну — слишком дорогая плата за один трусливый поступок. Но все кончилось. Прокуратор был прощен. И верный пес его, единственное на свете существо, которое он любил, бежал рядом, повизгивая от радости.

Луна заливала комнату. Мастер уснул на ходу — Маргарита довела его до постели и укрыла, как ребенка. Села рядом. И сидела, не шевелясь, оберегая этот сон от всего, что могло его потревожить: от воспоминаний, от боли, от чужого недоброго слова, от самого времени, которому здесь, в вечном их доме, нечего было больше делать.

Свеча горела. Тихо, ровно — ее пламя не дрожало, потому что в этом доме не бывало сквозняков и не дули злые ветры.

За окном пел соловей. Старый, искусный, он выводил такое, чего не написал ни Шуберт, ни кто другой из тех, кого еще помнили на покинутой ими земле; и под пение это засыпал наконец человек, заслуживший не свет — света он не вынес бы, измученный, — но покой. Долгий. Теплый. Без снов о горящей рукописи и о номере сто восемнадцать.

А надо вам сказать, что покой — штука куда более редкая, чем свет. За светом гонятся все. Покоя же удостаиваются немногие, и притом, как правило, те, кто перестал его искать.

Утром (если только здесь бывали утра) его ждали свечи, перо и чистый лист.

И — кто знает — быть может, рука его сама собой потянулась к перу, и на белой бумаге проступила первая строчка; и строчка эта, как водится, была о том, что трусость — самый страшный порок на свете. А может, и не была. Может, он написал что-нибудь совсем простое — про то, как женщина несет желтые цветы по кривому переулку, и как мужчина, который ничего не подозревает, идет ей навстречу, и как обоим им остается еще несколько счастливых минут до того, как любовь выскочит, точно убийца из-за угла.

Впрочем, это уже совсем другая история. И рассказывать ее здесь, в вечном доме, было решительно некому — да и незачем.