Верное зеркало

Зеркало берет дыхание. Про это в Оловянном ряду говорят вслух, не таясь. А что берет оно еще кое-что — про то молчат. У каждого ремесла своя цена, и свои слова, которых не произносят при чужих.

Делают верное зеркало долго.

Лист олова раскатывают в фольгу — тоньше луковой шелухи, чтоб на свет светилась насквозь. Сверху льют ртуть. Живое серебро растекается лужицей, ровной, как озерцо в безветрие, и дышать над ней нельзя — хлебнешь пару, и к вечеру зубы шатаются, а к весне и вовсе выпадут. Потом сверху кладут стекло. Суконкой выгоняют пузыри, от середины к краю, не спеша. Сутки под гнетом.

И это еще не зеркало. Так, зерцало. Лицо поглядеть, косу уложить — на то и в лавке сыщешь, за полушку.

Верным оно станет после. Когда мастер дохнет на стекло трижды и назовет имя — того, кого зеркалу велено держать.

Верное зеркало не врет. Поставь перед ним лжеца — покажет не умытое его лицо, а то, что под низом: скупость, если скуп, страх, если труслив. Купцы его боятся пуще огня. А еще — и за этим идут куда чаще — верное зеркало умеет показать единожды того, кого уж нет. Кто ушел за реку, под землю, в поминальник. Один раз. Одно свидание. Дольше оно не держит.

Радомир делал такие зеркала тридцать лет. И давно уже не глядел в собственные.

Незачем.

Всякий раз, как он дохнет на стекло с чужим именем, зеркало отщипывает кусочек от него самого — от того Радомира, что живет в отражениях. Сперва ушли ноги: встанет перед зерцалом — а снизу, от колен, пусто, половик виден. Потом руки. Потом и лицо затуманилось, поплыло, как в оттепель на льду. Нынче от него в зеркалах оставалось всего ничего — тень, пятно, вздох на холодном стекле. Поднеси свечу — а свеча-то отразится, и стол, и кот на лавке, а его — нет.

Голуба из-за этого и ушла. Давно. Собрала короб, стала в дверях.

— Не серчай, Радо. Да только проснусь ночью, гляну в зеркало над лавкой — а тебя там нет. Рядом лежишь, дышишь, теплый — а в стекле пусто. Будто с тем сплю, кого уже прибрали. Не могу я так. Прости.

Он не серчал. Он ее понимал — вот что было хуже всего.

Девушка пришла под вечер, когда он уже снимал суконки с окон (на ночь ряд завешивает зеркала — чтоб не ловили луну; луна в них гостит недобро). Молоденькая. Нежана, сказала, портомойная дочь, с Запрудной.

— Мать хочу увидеть. Один раз.

— Давно?

— О Покров схоронили.

Радомир поставил чайник на загнетку. Сел.

— Цену знаешь?

— Знаю. Дыхание возьмет. Говорят, с того зеркальщики все хриплые.

Он усмехнулся — криво, половиной лица.

— Дыхание — это которое с тебя. Пустяк, отдышишься к утру. А есть цена, которая с меня. Ее ты не увидишь и платить за нее не станешь. Это мое.

Нежана не поняла. И хорошо, что не поняла — иначе, глядишь, и пожалела бы старика, не взяла. А ей это свидание нужнее, чем ему целое отражение.

— Поссорились мы, — сказала она вдруг, уставившись в пол. — Перед самым. Я ей наговорила. Что засиделась в девках по ее милости, что весь век на нее стираю, руки в цыпках. А она возьми да помри к утру. И вот оно все висит на мне, как мокрое на веревке. Не сохнет.

— Прощенья просить хочешь.

— Хочу, чтоб она знала. Что я не всерьез. Что я… — голос сел, оборвался.

Радомир встал. Молча прошел в заднюю каморку, где под рядном стояло оно — лучшее его зеркало, которое он берег неведомо для чего. Теперь-то знал для чего.

— Как мать звали?

— Велимира.

Он сдернул рядно. Высокое, в рост, в раме черного дуба. Поставил перед Нежаной, сам отступил вбок, чтоб не застить. Наклонился к стеклу — близко, губами почти касаясь холода.

— Велимира, — выдохнул. Раз.

Стекло помутнело.

— Велимира. — Два. По краю рамы пополз иней, хотя в избе было топлено.

— Велимира. — Три.

И в серебряной глуби, далеко, будто из-за мутной воды, поднялось лицо. Немолодое, усталое, со складкой у рта — та самая складка, что от вечной стирки да вечной заботы. Женщина в зеркале подняла глаза. Нашла Нежану. И — ничего не сказала, зеркала звука не держат. Но посмотрела. Так посмотрела, как живая не всегда успеет при жизни.

Нежана упала на колени перед стеклом и заговорила — быстро, глотая слова, про то, что не всерьез, что любит, что пусть простит. Велимира в зеркале слушала. А после подняла руку и приложила ладонь к стеклу изнутри — ровно туда, где снаружи билась Нежанина ладонь. И растаяла. Тихо, без надрыва. Как парок над чашкой.

Нежана ушла затемно. Совала деньги — Радомир взял половину, чтоб не обидеть. Дышала она после свидания и впрямь с хрипотцой, но это пройдет, к утру отпустит.

А он остался.

Задул все свечи, кроме одной. Подошел к высокому зеркалу — своему лучшему, теперь пустому, отработавшему. Поднес свечу. В стекле качнулось пламя. Блеснула дубовая рама. На лавке умылся лапой кот — и кот отразился честь по чести, рыжий, подробный, с каждым волоском.

Радомир наклонился к самому стеклу и дохнул.

Стекло не запотело.

Он постоял еще. Там, в серебряной глубине, была вся его каморка — лавка, кот, горшок на полке, свеча, дрожащий огонек. Только посередине, где полагалось стоять мастеру, тянулась пустая комната. Половик. Стена. Никого.

— Ну вот, — сказал Радомир вслух, непонятно кому. Себе, должно быть. — Последнее.

Задул свечу.

В темноте-то оно все равно — что есть отражение, что нету его. В темноте все равны.