Вне очереди, или Как я через одну справку по кругу пустился

Кровь я сдал, братцы мои, не геройства ради, а по чистому недоразумению.

Зашел в поликлинику на Разъезжей зуб показать — коренной ныл третий день, — а в вестибюле объявление от руки: «Нужны доноры. Чай с булкой и справка». Про зуб я тут же и забыл. Обед задаром — это, я вам скажу, аргумент серьезный. А что там за справка — не вникал.

Уложили на кушетку. Укололи. Барышня в белом халате, строгая такая, будто не кровь берет, а долг за квартиру выбивает, накачала полстакана, заклеила ватку и на прощанье сунула мне в руку бумажку с лиловой печатью.

— Держите. Теперь вы почетный донор. Обслуживаетесь вне очереди. Сроком на один месяц.

Вне очереди.

Я эту бумажку до дому нес, как именинник торт. В трамвае держал двумя руками, чтоб не помять. Дома сунул под клеенку, а к вечеру опять достал — перечитать. «Вне очереди». Три слова, а внутри от них делается тепло и как-то, знаете, значительно.

Наутро пошел я в кооператив. А там мануфактуру выбросили — ситчик по рубль двадцать, — и хвост стоит от прилавка до самых дверей и дальше на улицу заворачивает, к керосинной лавке. Народ угрюмый, топчется, дышит друг другу в затылок.

Раньше бы я в этот хвост встал и стоял бы, как все. А теперь — нет.

Достаю бумажку. Иду вдоль всей очереди, прямо к прилавку, и бумажку несу перед собой, как фонарь.

— Пропустите, граждане. Вне очереди. По медицинской, можно сказать, линии.

Ух, что тут поднялось. Одна гражданка в платке говорит: «Ходют тут всякие почетные». Мужчина в кепке говорит: «А кровь-то небось за булку продал». Обидно. Но бумажка — она обиды сильнее. Продавщица глянула на печать, поджала губы и отмерила мне четыре аршина, слова не сказав. И пошел я вон — через всю очередь, мимо всех этих затылков, — и, братцы, шел я как маршал.

С того дня я и пропал.

Стоило где хвосту завестись — я уж тут как тут, с бумажкой наперевес. За керосином — вне очереди. За хлебом — вне очереди. В сберкассу зашел трешку отложить, и то пролез вперед, хотя, признаться, и очереди там было три человека, да и те, кажись, по своим делам зашли погреться.

Жена говорит:

— Вась, да куда ты лезешь. Постой, как люди.

— Не могу, — говорю, — Клавдия, как люди. Я теперь при бумаге.

И ведь что обидно: не в ситце было дело и не в керосине. Ситцу того у меня полный комод накопился, жена уж ругалась. Дело было в том сладеньком чувстве, когда идешь ты мимо всех, и все на тебя смотрят, а ты — законный. Не жулик, не нахал, а по печати. Это, я вам доложу, посильнее папиросы затягивает.

Дошел до того, что в кинематограф «Арс» на «Багдадского вора» пошел — и там, у кассы, бумажку сунул. Кассирша посмотрела и говорит: «Гражданин, это ж кино. Тут все вне очереди помирают от нетерпения». А я на своем стою. Пропустили. Сел в первый ряд. А с первого ряда, братцы, ничего и не видать — одна рябь да затылки артистов во весь экран. Но я досидел. Из принципа.

А время меж тем шло.

И вот достаю я однажды под клеенкой мою драгоценную бумажку — а там число. И по числу выходит, что жить моему почету осталось три дня.

Три дня.

Я аж сел. Это как же — опять в хвост? Опять в затылок дышать, топтаться, слушать, как впереди тебя про болячки рассказывают? После того, как я целый месяц маршалом ходил?

Нет, думаю. Не бывать.

И побежал я обратно на Разъезжую — кровь сдавать по новой. Чтоб, значит, справку продлить.

Прибегаю — мать честная. У донорского пункта хвост. Народ прослышал про булку с чаем, а может, кто и про мою бумажку разболтал, — и стоит очередь желающих кровь свою за почет отдать. Человек тридцать. И все, поди, о том же самом мечтают: пролезть после куда-нибудь мимо всех.

Ну а я что. У меня-то бумажка еще живая, еще три дня дышит.

Достаю. Иду вдоль хвоста, к самым дверям.

— Пропустите, граждане. Вне очереди. Я почетный.

И пролез. Мимо тридцати человек, которые как раз пришли, чтоб самим стать почетными и лезть потом мимо других. Лег на кушетку. Укололи. Барышня — та же, строгая — накачала полстакана, заклеила и сунула новую бумажку с лиловой печатью.

— Держите. Сроком на один месяц.

И вот тут, братцы мои, меня и осенило. Сижу я на кушетке, рукав закатан, в голове от сладкого чаю звон — и понимаю: попался. Как есть попался. Через месяц я опять сюда прибегу. И опять пролезу без очереди — чтоб получить право лезть без очереди. И так по кругу, покуда во мне кровь не кончится.

Вышел я на улицу. А навстречу — та самая гражданка в платке, из кооператива, что «ходют тут всякие». Стоит теперь сама в том хвосте за почетом. И глядит на меня с надеждой.

— Ну как, — спрашивает, — гражданин? Стоит оно того?

А я и не знаю, братцы, что ей ответить. Стою, бумажку в кармане мну и молчу. Потому что стоит-то оно, может, и стоит. Только вот вопрос — кто кого теперь без очереди пропускает: я очередь или очередь меня.