Возьму на себя

Заявка упала в 03:14: «Мигрень, острая, срочно, доплата за ночь». Артем принял, не открывая глаз.

Через секунду в затылок вошел раскаленный гвоздь. Знакомо. Он лежал в темноте, дышал по счету — вдох на четыре, выдох на шесть — и ждал, пока чужая голова, где-то там, в другой квартире, наконец отпустит своего хозяина и вцепится в него. Хозяин сейчас, наверное, уже спит. Спасибо, Артем. Спокойной ночи, Артем.

В приложении это называлось красиво — «сессия эмпатической разгрузки». В народе проще: приемщик боли. Берешь чужое на час-другой, тебе капают на карту, а к утру, если выспишься по-человечески, все стирается подчистую. Мозг помечает входящее как «не мое» и во время глубокого сна выносит на помойку. Утром — как не было. Технология трехлетней давности, гениальная в своей простоте: боль ведь всего лишь сигнал, а сигнал можно перенаправить. Как звонок на другой номер.

Гвоздь в затылке провернулся. Артем сжал зубы и подумал: ерунда, бывало хуже.

Бывало.

Он работал в этом два года. Начинал, как все, — с ерунды: похмелье богатеньких, зубная у трусов, которые боятся стоматолога больше смерти. Копеечные заявки, копеечная боль. Потом набил, что называется, толерантность. Тело — как мышца: чем больше грузишь, тем больше тянет. Теперь Артем брал то, от чего новички отваливались на третьей минуте с криком. Роды. Почечные колики. Ожоги. Платили за такое хорошо. Он даже гордился немного — тихо, про себя. Есть же люди, которые умеют то, чего другие не могут вынести. Он умел выносить.

Деньги шли на маму.

Мама лежала в областном онкоцентре, во втором корпусе, палата на четверых, окно во двор с чахлой рябиной. Четвертая стадия. Врачи говорили аккуратными словами, из которых складывалось одно: недолго. Обезболивание по расписанию, а между расписанием — она терпела. Улыбалась ему и терпела, и это было хуже всего. Хуже любого гвоздя в затылке.

Он бы забрал. Все, до капли, забрал бы себе.

Но приложение не давало.

«Переводы от близких родственников заблокированы. Для вашей безопасности». Красным, при каждом входе. Он читал это две тысячи раз и не понимал — почему. Спрашивал в поддержке. Отвечал бот: «Ограничение установлено в целях безопасности пользователей и не может быть снято». Спасибо, бот. Очень помог.

Мигрень к пяти утра отпустила. Клиент, видимо, уснул крепко. Капнуло на карту — семьсот сорок рублей. Артем тоже уснул, и к обеду от чужой головы не осталось и памяти. Работает. Все честно работает.

Вот тогда он и нашел Костю.

Костя сидел на форуме приемщиков и за долю малую делал «мостики». Схема была грязная, но простая: боль нельзя перевести родственнику напрямую — а через постороннего можно. Мама переводит на Костю, чужого человека. Костя тут же — на Артема. Цепочка. Система видит двух чужих людей и не возражает. Три тысячи Косте за посредничество. Тьфу, деньги.

— Ты пойми, — сказал Костя в трубку, жуя что-то, — мостик почти никто не гоняет. Не потому что нельзя. Потому что незачем. Кому охота чужую боль тащить, если можно не тащить.

— Мне надо, — сказал Артем.

— Ну надо так надо. Твое тело.

В пятницу он приехал в онкоцентр. Сел рядом, взял мамину руку — сухую, легкую, как птичья лапка. Врать не стал, сказал как есть: мам, я могу забрать. На час. Отдохнешь по-настоящему, без расписания. Она долго смотрела на него и все поняла — она всегда все про него понимала раньше него самого.

— А тебе не вредно, Темочка?

— Не вредно, — соврал он легко. — К утру стирается. У меня работа такая, мам. Я привычный.

Костя был на линии. Раз, два — цепочка сомкнулась.

И оно пришло.

Артем готовился к худшему в жизни — к тому самому, за что новичкам не хватает никакой толерантности. Но пришло не так. Пришло не как гвоздь и не как ожог. Пришло тихо, изнутри, будто всегда там было и только сейчас включили свет. Не острое. Глубокое. Оно не било — оно поселялось.

Мама выдохнула. Разгладилось лицо, впервые за месяцы разгладилось, и она уснула — сразу, по-детски, приоткрыв рот. Рябина за окном качнулась. Хорошо ей. Наконец-то хорошо.

Артем просидел час. Потом еще. Поехал домой и лег спать — глубоко, честно, как умел только он, профессионал сна и разгрузки.

Утром боль была на месте.

Он лежал, слушал себя и не верил. Проспал же. По всем правилам проспал. Мозг должен был вынести это на помойку, пометить «не мое» — а он не вынес. Держал. Как свое.

И тогда Артем наконец понял, почему красным. Почему нельзя от близких. Не для его безопасности — для честности системы. Разгрузка работает на одном: мозг верит, что чужая боль — чужая. Незнакомец в другой квартире тебе никто, отпустить его легко. А мамину боль тело не отдает. Не может пометить «не мое» то, что и есть — самое твое. Он взял ее боль, и мозг посмотрел и сказал: да это же наше. Оставь. И оставил.

Навсегда.

Он будет носить это, пока жив. Оно не сотрется ни за какую ночь.

Артем сел на кровати. Внутри — то глубокое, тихое, поселившееся. Больно было так, что впору выть.

Он улыбнулся.

Потому что там, во втором корпусе, у окна с рябиной, мама сейчас, может быть, еще спит. Без расписания. Без гвоздя. Просто спит.