Возвращение на остров: тетрадь, забытая Робинзоном

Прошло без малого восемь лет с того дня, как я вернулся в Англию из своих странствий, и, казалось бы, человеку моих лет и моего состояния пристало уже сидеть у камина, перебирая четки воспоминаний. Но — нет. Не сидится.

В среду, на Михайлов день, прибыл ко мне из Бристоля молодой капитан Уилкс, племянник того самого торговца, что некогда ссудил меня деньгами под закладную; и привез известие, от которого у меня в груди что-то дернулось, как рыба на крючке. На моем острове, говорил он, поселились испанцы. Не те, прежние, что были оставлены мной с оружием и припасами, а другие, новые, прибывшие туда с Эспаньолы; и будто бы из-за чего-то они там перессорились — то ли земля, то ли женщины, то ли, как водится у людей этого сорта, все разом.

Я слушал капитана и кивал. А внутри — тихо, гулко, как в пустой бочке — поднималось то самое чувство, которое я, еще юношей сбегая из отчего дома, ошибочно принимал за зов Провидения. Теперь я знаю: это не зов. Это болезнь. Только болезнь эта не оставляет человека до самой могилы, и сколько бы ни клялся я Господу более не выходить в море, рано или поздно судьба, либо я сам, либо оба мы сообща — найдем предлог.

Жена моя, добрая Сусанна, умерла в позапрошлом году от родильной горячки, и оставила мне двоих — мальчика Тимофея и девочку Энн. Мальчика я отдал в обучение к мистеру Бредли, честному суконщику в Йорке; девочку — на попечение сестры. Дела мои в Англии оказались устроены так, что я мог бы спокойно прожить до конца дней, не прикасаясь к капиталу; а проценты с бразильских плантаций приходили исправно дважды в год.

И все же — я решился.

Да.

В октябре одна тысяча шестьсот девяносто четвертого года я подписал договор с капитаном Уилксом и его дядюшкой о найме брига "Добрая Надежда", водоизмещением в сто восемьдесят тонн, с командой в двадцать два человека, и грузом, состоявшим из плугов, гвоздей, пиленого леса, пороху, двух пресс-форм для отливки пуль, мешков с семенами ячменя и риса, дюжины коров (из коих, признаюсь, до острова, по моим расчетам, не доедет и половина), а также двух больших книг: Библии и сочинений мистера Бэкона, поелику первая необходима для души, а вторая — для разума.

Пятницы со мной не было. Он, бедный, погиб еще в наше прошлое возвращение из Лиссабона, и я часто, особенно по вечерам, ловил себя на том, что говорю сам с собой по-английски, а отвечаю себе же на его ломаном наречии: "Да, господин", "Нет, господин", — и потом долго сижу молча и думаю о том, какую странную вещь сделало со мной одиночество — оно научило меня нуждаться в нем; а потом разлюбило и бросило.

Мы вышли из Грейвзенда восемнадцатого ноября. Море встретило нас сурово: трое суток подряд ветер дул прямо в нос, и бриг наш мотался, как телега по разбитому проселку. Я записывал в свой журнал коротко: "Качка. Молились. Иона у трюма — болен". Иона был мой новый слуга, малый из Шотландии, кроткий и невежественный, но честный, как монета. Он смотрел на меня с тем особенным благоговением, с каким простой народ смотрит на людей, побывавших там, откуда другие не возвращаются; и от взгляда этого мне делалось то приятно, то совестно — смотря по часу дня и состоянию желудка.

Двадцать восьмого декабря, на широте двенадцати градусов северных, мы попали в штиль, продлившийся одиннадцать дней. Воду пришлось мерить по кружкам; и я, признаюсь, в эти дни много молился — не столько по благочестию, сколько от безделья. Я перечитывал тогда Псалтирь и удивлялся, как мало изменился я с тех давних пор, когда впервые, в трясущемся от лихорадки шалаше, открыл наугад страницу и прочел: "Призови Меня в день скорби; Я избавлю тебя".

Впрочем, избавление пришло не с молитвой, а с пассатом. Седьмого января пополудни задул свежий ветер, и через двое суток мы увидели на горизонте знакомые мне облака — те самые, плоские снизу и кучерявые сверху, что собираются всегда над землей; и я понял, что мы близко.

Я стоял на корме и смотрел.

Остров поднимался из моря, как старый знакомец — погрузневший, заросший, изменившийся, но узнаваемый по тысяче мелких примет. Вон та скала, похожая на лошадиную голову. Вон бухта, где я когда-то построил свой первый плот. Вон — Боже милостивый — над самым лесом, тонкая ниточка дыма; и значит, все, что говорил капитан Уилкс, — правда: люди здесь живут.

Какие люди — это нам еще предстояло узнать. Но я уже чувствовал, что прибытие наше будет встречено не одним только хлебом-солью; и что прежде чем я смогу снова заняться огородом и козами, мне предстоит решить дело, к которому я, в шестьдесят с лишним лет, оказался готов хуже, чем в тридцать.

Ибо одно дело — управлять островом, на котором ты один; и совсем другое — островом, на котором тебя ждут.