Второе одиночество Робинзона: записки о возвращении на остров

Я вернулся в Англию героем, а через семь лет понял, что остров не отпустил меня. Он просто дал мне длинный поводок.

Первые два года все шло хорошо. Я женился. Купил дом в Йорке — просторный, с каменными стенами и настоящей черепичной крышей. Я ходил по комнатам и трогал стены. Они были гладкие, ровные. Их строил каменщик, а не человек с топором из обломка корабля. Мне это нравилось. Потом перестало.

Проблема была в потолке. Он давил. Не физически — я понимал, что потолок не может давить, что это прочная конструкция из дубовых балок. Но каждую ночь я просыпался от ощущения, что небо упало мне на грудь. На острове небо было высоко. Здесь оно было на расстоянии восьми футов, и с каждым месяцем казалось ниже.

Жена моя Мэри была добрая женщина. Терпеливая. Она не жаловалась, когда я просыпался среди ночи и шел во двор — стоять под открытым небом, пока не успокоится сердце. Она не спрашивала, зачем я каждый четверг иду на рынок и покупаю козье молоко, хотя мы держали корову. Просто молча выливала молоко утром.

Мэри умерла на пятый год. Тихо, зимой. Простуда перешла в лихорадку, лихорадка — в тишину. Я стоял у ее кровати и понимал, что должен плакать, но не мог. На острове я разучился. Двадцать восемь лет без слез — это привычка, которую не сломать за пять лет брака.

Дети — их было двое — посмотрели на меня у могилы. Старший, Робинзон-младший, которого я назвал в честь себя (тщеславие, не более), сказал:

— Отец, вы могли бы проявить чувства.

Он сказал «вы». Моему сыну было четырнадцать лет, и он говорил мне «вы», как чужому. Он был прав. Я был чужой. Я провел на острове больше лет, чем знал этого мальчика.

Пятница жил со мной. Ему было хуже, чем мне, хотя он никогда не жаловался. В Англии его разглядывали. Дети бросали в него камни, пока я не вышел с мушкетом и не выстрелил в воздух. После этого камни бросать перестали, но разглядывать — нет.

Он работал в саду. Выращивал что-то — я так и не понял что. Растения, которых не было ни в одном английском справочнике. Они вырастали, цвели странными цветами и умирали за одну ночь. Пятница не расстраивался. Сажал снова.

— Мастер, — сказал он однажды. Это было через три месяца после похорон Мэри. Мы сидели у камина. За окном шел дождь — мелкий, серый, английский дождь, не похожий на тропический ливень. — Мастер, мы поедем домой?

— Мы дома, Пятница.

— Нет, — сказал он спокойно. — Мы не дома. Дома — там.

Он показал рукой на запад. За стеной, за дождем, за тысячами миль серой воды лежал остров. Мой остров. Наш остров.

Я молчал долго. Камин потрескивал. Дождь стучал по стеклу.

— Да, — сказал я наконец. — Поедем.

Приготовления заняли четыре месяца. Я составлял списки. Я всегда составлял списки — это единственная привычка с острова, которая не пугала окружающих. Списки припасов: солонина, сухари, порох, свинец, рыболовные крючки, веревки, парусина, гвозди. Семена: пшеница, ячмень, горох, капуста. Инструменты: два топора, три пилы, молотки, стамески, рубанки. Книги: Библия, навигационные таблицы, справочник по плотницкому делу.

Мы вышли из Бристоля в марте, на шлюпе «Провидение». Команда — шесть человек, не считая меня и Пятницу. Капитан Уильямс — молчаливый человек с обожженным лицом, который не задавал вопросов. Боцман Хэнкок. Четыре матроса, младшему из которых, Тому Бейкеру, было семнадцать лет.

Том Бейкер погиб на третьей неделе. Шторм у Азорских островов. Волна смыла его с палубы. Я видел, как он мелькнул в пене — темная точка на белом, — и исчез. Море забрало его за четыре секунды. Я считал.

После шторма я стоял у борта и смотрел на воду. Пятница подошел и встал рядом.

— На острове, — сказал он, — море не убивало.

— Убивало, — ответил я. — Просто некого было.

Он подумал и кивнул.

Мы шли на юго-запад. Дни становились длиннее и теплее. Вода меняла цвет — из свинцовой в серую, из серой в зеленую, из зеленой в синюю. Я знал эту синеву. Я двадцать восемь лет смотрел на нее с берега.

На пятьдесят второй день плавания я увидел остров.

Сначала — облако над горизонтом. Потом — темную полоску. Потом — контур, который я мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Западный мыс с наклоненной пальмой. Бухта. Скалы, о которые разбился мой первый корабль.

Я стоял на носу, вцепившись в канат, и смотрел. Пятница стоял рядом и тоже смотрел. Он улыбался. Впервые за семь лет.

И тогда я заметил дым.

Не один столб — несколько. Три, может быть, четыре. Тонкие серые линии поднимались из-за деревьев в разных частях острова. Там, где была моя крепость. Там, где была моя загородная резиденция. И еще два — в местах, где я никогда не строил.

Кто-то жил на моем острове. Кто-то уже считал его своим.

Уильямс подошел ко мне.
— Мистер Крузо, — сказал он. — Прикажете входить в бухту?

Я молчал. Ветер дул с острова — теплый, пахнущий землей и дымом. Чужим дымом.

— Мистер Крузо?

— Входите, — сказал я.

Шлюп развернулся к бухте. Я стоял на носу и смотрел, как мой остров приближается. Он был такой же. И совершенно другой.

Пятница тронул меня за плечо.

— Мастер, — сказал он тихо. — Это все равно дом.

Я не ответил. Я смотрел на дым и думал о том, что двадцать восемь лет назад мечтал увидеть человеческий след на песке. Теперь я мечтал его не видеть.

Шлюп входил в бухту. На берегу, у самой воды, стояли люди. Шестеро. Они смотрели на нас. Один из них помахал рукой.