Второй чемодан на Каменной лестнице

В Таганроге весной море еще не пахнет морем.

Оно пахнет рыбой, мазутом и чем-то острым, металлическим — как монета во рту. Я живу здесь всю жизнь. На улице Чехова, дом семнадцать, второй этаж, балкон с чугунной решеткой смотрит на Греческую — туда, где старые купеческие особняки стоят плечом к плечу, облезшие, как актеры на пенсии.

С Артемом мы вместе семь лет.

По вечерам мы ходили на Пушкинскую набережную. Спускались по Каменной лестнице — той самой, которую построил Депальдо в 1823-м, двести с лишним ступеней, — и Артем всегда останавливался на сто восьмой. Почему именно на сто восьмой, я не спрашивала. Он смотрел на залив, на огни порта, на то, как буксиры тащат сухогрузы куда-то в сторону Ейска, и молчал. Я думала: вот мужчина, который умеет молчать красиво.

Дурочка.

В ту субботу он улетал в Ростов. Сказал — переговоры. У него был свой маленький бизнес: антиквариат, иконы, старая мебель из приморских дач. Лавочка на Петровской, рядом с кофейней «Фрекен Бок», где варят такой эспрессо, что от первого глотка в груди что-то дергается, как рыба на крючке.

Я собирала его сумку.

И нашла второй паспорт.

Сначала я даже не поняла. Документ как документ — синяя обложка, орел, страницы с печатями. Открыла. На фотографии — Артем. Мой Артем, с этой его кривоватой ухмылкой, с родинкой у виска. Но фамилия другая. Имя другое. Гражданин Беларуси Игорь Витальевич Кравец, тысяча девятьсот восемьдесят третьего года рождения, прописан в Гомеле.

Тишина в квартире стала какой-то отдельной субстанцией. Тяжелой. Как ртуть.

Я села на кровать. Кровать скрипнула. Эта кровать у нас с покупки квартиры — мы ее еще в две тысячи восемнадцатом брали в «Хофф» на Дзержинского, по акции, со скидкой тридцать процентов, и Артем еще шутил, что мы экономные, как два бухгалтера. А я — я не бухгалтер. Я преподаю русский язык и литературу в третьей гимназии, той, что напротив сквера с памятником Петру.

Петру, который основал этот город, чтобы тут был флот.

Флот так и не получился.

А я.

Я сидела с чужим паспортом моего мужа в руках и думала: что теперь.

Под паспортом, на дне внутреннего кармана сумки, был ключ. Маленький, латунный, с биркой. На бирке — адрес. Улица Александровская, дом сорок четыре, квартира девять. Это в десяти минутах ходьбы. Совсем рядом. Я знаю этот дом — там жил мой одноклассник Сережа Конюхов до того, как уехал в Питер и пропал.

Артем вернулся с работы в восемь.

Принес розы. Темно-багровые, почти черные у основания лепестков. Поцеловал меня в шею — так, как он умеет, чуть прикусывая, чтобы у меня по позвоночнику пробежал ток. Я улыбнулась. Я великая актриса, оказывается. Кто бы знал.

— Устала? — спросил он.
— Голова.
— Хочешь, чаю заварю?
— Хочу.

Он пошел на кухню. А я стояла в коридоре и смотрела на его спину — широкую, родную, с маленьким шрамом под левой лопаткой (он говорил — в детстве упал с гаража) — и понимала, что не знаю этого человека. Совсем. Ни на грамм.

Ночью я не спала.

Лежала и слушала, как он дышит. Ровно, глубоко — так дышат люди с чистой совестью или те, у кого ее вообще нет. На потолке плясали отблески от фонаря с Греческой — кто-то проехал, фары мазнули по стене, исчезли. Где-то у порта взвыла сирена. Потом еще раз. Море дышало за окном — медленно, лениво, как зверь, который объелся.

Утром он уехал в аэропорт.

Я дождалась десяти. Оделась. Взяла ключ.

На Александровской пахло сиренью — она тут зацветает в мае, раньше, чем где бы то ни было в городе. Старые акации, мощеный тротуар, выщербленный еще до войны. Дом сорок четыре — двухэтажный, дореволюционный, с облупившейся желтой штукатуркой и резным карнизом, который доживал последние годы.

Квартира девять — на втором этаже, в конце коридора.

Ключ повернулся легко.

Внутри пахло его одеколоном. Тем самым, который я ему подарила на тридцать пятый день рождения — «Терре д'Эрмес», он стоил мне половины зарплаты, и я не жалела. Здесь, в этой чужой квартире, его запах был особенно густым. Будто Артем только что вышел. Только что — может, минут пять назад. Или десять. Или три — кто считал.

Комната была обставлена скудно: диван, стол, шкаф, торшер с зеленым абажуром. На столе — ноутбук. На стене — фотография. Женщина. Молодая, лет тридцати, с темными волосами до плеч и таким взглядом, от которого мне стало нехорошо. Не от ревности. От узнавания.

Это была я.

То есть — не я. Похожая. До жути. До того самого мерзкого холодка под ребрами, который бывает, когда видишь свое отражение в чужом зеркале и не сразу понимаешь, что это ты.

Я подошла ближе.

Женщина на фотографии стояла у Каменной лестницы. На сто восьмой ступеньке.

На обороте, карандашом, дата: июнь две тысячи семнадцатого. За месяц до нашего знакомства.

Я села на диван. Диван был холодный. Я сидела и смотрела на эту чужую-свою фотографию, и в голове было пусто — совсем пусто, как в комнате после переезда, когда уже все вывезли, а новые хозяева еще не въехали.

Потом зазвонил телефон.

Не мой. Тот, что лежал на столе рядом с ноутбуком. Старая «Нокия», кнопочная, с поцарапанным экраном.

Я взяла ее. Высветился номер. Без имени.

Я нажала зеленую кнопку.

— Игорь, — сказал женский голос. Спокойный, низкий. — Она уже там?

Я молчала.

— Игорь, ты слышишь? Я говорю — она уже в квартире? Ты ей сказал?

Я медленно опустила телефон.

За окном, на Александровской, кто-то засмеялся — звонко, по-девчоночьи. Проехал велосипед. С моря потянуло водорослями и чем-то еще, незнакомым — то ли йодом, то ли страхом.

Я положила «Нокию» обратно на стол.

Встала.

Подошла к двери — и услышала, как с той стороны в замке поворачивается ключ.