Взяток по осени, или Как я лечил чужих пчел

Дым.

Ильдар качнул дымарь, и белая струя поползла в темный зев борти. Пчелы загудели глуше — успокаиваются. Тридцать метров над землей его дед лазил без страховки, в лаптях, с ремнем-лянге через плечо. Ильдар лазил в монтажном поясе из «Леруа». Прогресс, как ни крути.

Бурзянский район, начало сентября, последний облет перед зимовкой. Ильдар Хабибуллин, тридцать четыре года, бортник в третьем поколении, знал про пчелу все, что можно знать, и еще чуть-чуть — то, что словами не расскажешь, только руками. Он тянулся за рамкой, пальцы нащупали влажный край дупла — и дерево вдруг перестало быть деревом.

Стало глоткой. Черной, теплой, гудящей.

Пояс провис. Карабин щелкнул впустую. И Ильдар полетел — не вниз, к своей родной земле, где внизу ждал мох и родник, а куда-то вбок. Сквозь смолу, сквозь мед, сквозь запах, от которого заломило зубы. Вывалился на четвереньки в высокую траву, отплевался, поднял голову.

Неба было слишком много. И оно было не то.

Два солнца — маленькое и большое, оба бледные, как разбавленный чай. Перед ним стоял исполинский дуб, только не дуб; кора у него светилась изнутри тусклым янтарем, а в развилках висели борти размером с автобус. И оттуда — оттуда лился гул. Не сердитый. Больной. Ильдар это ухо натренировал за двадцать лет: так гудит семья, у которой что-то не так с маткой.

— Ну здравствуйте, — сказал он траве. Трава промолчала.

Люди сбежались минут через пять. Или через десять — кто считал. Смуглые, в некрашеном льне, с испугом в глазах. Впереди — старик с бородой, заплетенной в две косицы, и посохом, на котором сидела живая пчела размером с воробья. Старик ткнул посохом в Ильдара и сказал что-то шипящее.

Ильдар не понял ни слова. Зато понял пчелу.

Она слетела со посоха, покружила и села ему на тыльную сторону ладони. Он замер. Не потому что боялся укуса — за двадцать лет его жалили столько раз, что яд уже стал вроде витамина. Замер, потому что пчела смотрела. И в голове у него, минуя уши, распустилось слово: «свой».

Старика звали Ветхий Пасечник — так, по крайней мере, выходило, когда слова наконец стали цепляться за смысл. То ли пчелиный укус помог, то ли само это место переучивало язык на ходу. К вечеру Ильдар уже разбирал через два слова на третье. И то, что он разобрал, ему не понравилось.

Род Медовеев умирал. Не от войны, не от голода — от пчел. Точнее, от того, что пчелы тут были не просто пчелы. Они таскали не нектар. Они таскали ману — ту самую невидимую силу, на которой держались и урожай, и стены города, и здоровье князя. Мед этих ульев был лекарством, светом и валютой сразу. А теперь семьи гибли. Гнездо за гнездом. Пчела вылетала — и не возвращалась. Матки переставали сеять. Соты плесневели белым мохнатым налетом.

Ветхий Пасечник водил Ильдара от борти к борти и разводил руками. Жрецы кадили. Знахарки жгли травы. Князь прислал мага, и маг три дня пел над дуплом, а потом уехал, забрав корову за беспокойство.

Ильдар слушал, кивал. А сам смотрел.

И на третьей борти увидел.

На брюшке у больной пчелы, между сегментами, сидела дрянь. Бурая, приплюснутая, размером с чечевицу — тут, в этом мире раздутых пропорций, с ноготь. Держалась крепко, пила соки. Ильдар подцепил ее ногтем, оторвал, раздавил — хрустнула сыто.

В груди у него не екнуло. Оно, наоборот, встало на место — как позвонок, когда хрустнешь после долгой работы внаклонку.

— Клещ, — сказал он вслух. По-русски. — Обычный варроа. Ну, необычный. Но родня.

Дома, под Уфой, эту тварь давили всей округой. Клещ Варроа — бич пасек, приезжий гад, что перекинулся когда-то с азиатской пчелы на европейскую и с тех пор жрет по всему свету. Против него — сотня способов. Кислота щавелевая. Полоски. Дым чабрецовый. Термокамера, где семью греют ровно до той черты, где клещу конец, а пчеле еще нет.

Здесь про клеща не знали вовсе. Считали — кара небес. Кара, ага. Кара с восемью лапками.

Первый способ Ильдар взял самый честный — дым. Не свой сосновый, к нему присмотрелся. Ветхий Пасечник, услыхав, что чужак хочет травить божьих пчел, схватился за посох. Пришлось торговаться. Ильдар предложил спор: одну борть — самую пропащую, ту, где уже отпевали, — он берет себе. Выходит — забирайте корову назад у мага, ставьте чужаку избу. Не выходит — гоните в шею, и поделом.

Старик подумал. Пчела на посохе подумала. Ударили по рукам.

Чабреца тут росло — хоть косой коси. Ильдар набил дымарь, добавил сушеного гриба-трутовика для ровного жара, и окурил больную семью снизу, коротко, чтоб не запарить. Клещ, оглушенный, посыпался на подстеленную холстину бурым горохом. Пчелы, обчистившись, загудели иначе. Выше. Живее.

К утру дно борти было усыпано дохлой дрянью. А по прилетной доске деловито топали работницы — с обножкой, с той самой золотистой пыльцой, в которой, если приглядеться, тлели искорки. Мана. Взяток пошел.

Ветхий Пасечник стоял, беззвучно шевеля губами. Потом снял с шеи оберег — костяную пчелу на ремешке — и надел на Ильдара. Молча. У бортников слова дешевле дела.

Цена, конечно, нашлась. Цена всегда находит.

Клещ был не карой небес — но пришел он не сам. Кто-то принес. Старик рассказал под вечер, у костра, глядя в огонь: соседний род, Полынные, три года назад просил у Медовеев маток. Не дали — пожадничали. А через год пошел мор. И мед Полынных на торгах вдруг стал слаще и светлее прежнего, будто вся сила округи стеклась в один улей.

Ильдар растер в пальцах раздавленного клеща, понюхал. Знакомо. Дома таких «случайно завезенных» тоже хватало: сунет сосед в твой улей рамку с чужой пасеки — и год лечишься.

— Значит, будем ездить в гости, — сказал он.

Пчела на его новом обереге дрогнула — костяная, а все равно как живая — и в голове распустилось знакомое слово. Только теперь другое.

«Рой».

Он еще не знал, что рой у здешних пчел — это не когда семья делится. Это когда пчелы решают, что человек им нужнее в другом месте. И уносят его туда сами.

Но это будет уже весной. А пока — дым, холстина, дохлый клещ на дне борти и два бледных солнца над головой. И Ильдар Хабибуллин, бортник в третьем поколении, впервые за долгое время делал ровно то, что умел.

Лечил чужих пчел. Как своих.