Явление последнее, в коем происходит неожиданная развязка

После немой сцены, в которой все застыли, узнав о прибытии настоящего ревизора, прошла, казалось, целая вечность. Первым пришёл в себя городничий.

— Маврушка! — закричал он не своим голосом. — Воды! Нашатыря! Священника!

Анна Андреевна лежала в обмороке на диване, и никто не спешил приводить её в чувство, ибо все были заняты собственными переживаниями. Судья Ляпкин-Тяпкин схватился за сердце и бормотал что-то про завещание, которое следовало бы написать ещё на прошлой неделе. Попечитель богоугодных заведений Земляника уже мысленно составлял донос на всех присутствующих, включая самого себя.

— Батюшки! — причитал почтмейстер Шпекин. — А я-то, дурак, ему все письма показывал! Собственноручно, можно сказать, петлю на себя надел!

Городничий ходил по комнате, как тигр в клетке, и лицо его поочерёдно выражало ужас, гнев, отчаяние и снова ужас.

— Тридцать лет служу! — восклицал он. — Трёх губернаторов обманул! А тут какой-то сосулька, тряпка, елистратишка меня вокруг пальца обвёл! Да я его... да я ему...

Он погрозил кулаком в направлении двери, за которой, как все теперь понимали, давно уже не было никакого Хлестакова.

В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошёл жандарм в сопровождении человека в вицмундире. Человек этот был невысок ростом, с аккуратными бакенбардами и взглядом, от которого хотелось немедленно признаться во всех грехах, включая те, которых не совершал.

— Статский советник Правдолюбов, — представился он сухо. — Прибыл по высочайшему повелению для ревизии положения дел в городе.

Немая сцена повторилась, но на этот раз в ней было больше искреннего ужаса и меньше театральности.

— Господин городничий, — продолжал ревизор, — потрудитесь объяснить, отчего дороги в вверенном вам городе находятся в состоянии, не подобающем даже для проезда свиней? Отчего больница представляет собой скорее пристанище для тараканов, нежели для больных? И отчего в присутственных местах гуси расхаживают с большим достоинством, чем чиновники?

Городничий открыл рот, но не смог издать ни звука. Язык, столь много раз выручавший его в трудных ситуациях, отказался повиноваться.

— Позвольте объяснить, ваше высокородие! — выскочил вперёд Земляника. — Это всё городничий! Он тиран, деспот, притеснитель! А мы, бедные чиновники, лишь исполняли его волю, трепеща и страдая!

— Врёт, врёт! — очнулся наконец городничий. — Это он, Земляника, казённые деньги воровал! А судья взятки брал борзыми щенками! А почтмейстер чужие письма читал!

— А сам-то! — взвизгнул Шпекин. — Сам-то купцов обирал! С каждого воза по осетру требовал!

Началась свара, в которой каждый спешил обвинить другого, и комната наполнилась криками, воплями и взаимными обличениями. Правдолюбов наблюдал за этим с видом натуралиста, изучающего повадки диковинных животных.

— Довольно, — произнёс он негромко, но таким тоном, что все мгновенно замолчали. — Я вижу, что каждый из вас готов утопить другого, лишь бы спасти себя. Это, впрочем, неудивительно.

Он прошёлся по комнате, заложив руки за спину.

— Знаете ли вы, господа, что губернатор получил весьма подробное письмо о ваших художествах? Письмо это было отправлено неким Иваном Александровичем Хлестаковым, который описал всё весьма живо и с присущим ему... слогом.

Городничий схватился за голову.

— Так он ещё и донёс! Мало того что обобрал, так ещё и донёс! О, если бы я знал! Если бы я только знал!

— Что бы вы сделали? — с любопытством спросил ревизор. — Задушили бы его собственными руками? Это лишь прибавило бы к вашим преступлениям.

Анна Андреевна наконец очнулась от обморока и, услышав последние слова, закричала:

— Преступлениям! Боже мой, преступлениям! Антоша, что же это будет? Нас сошлют в Сибирь? Я не хочу в Сибирь, там холодно и нет модных магазинов!

— Успокойтесь, сударыня, — сказал Правдолюбов. — В Сибирь вас не сошлют. По крайней мере, не сразу.

Он достал из портфеля бумаги и разложил их на столе.

— Итак, господа, начнём ревизию. Прошу каждого подготовить отчёты о положении дел во вверенных вам учреждениях. И предупреждаю: я читаю не только строки, но и между строк.

Чиновники переглянулись. В этих взглядах было всё: и страх, и отчаяние, и робкая надежда на то, что авось пронесёт. Но глядя на непроницаемое лицо настоящего ревизора, каждый понимал: на этот раз не пронесёт.

— Однако, — добавил Правдолюбов, и в глазах его мелькнуло нечто похожее на улыбку, — должен заметить, что история с мнимым ревизором весьма позабавила его превосходительство губернатора. Он даже изволил сказать, что сие происшествие достойно пера комедиографа.

Городничий вздрогнул. Мысль о том, что его позор станет достоянием публики и, чего доброго, будет представлен на театральных подмостках, казалась ему страшнее сибирской каторги.

— Только не это, — прошептал он. — Только не это!

Но было уже поздно. Где-то в Петербурге молодой литератор, услышав эту историю, уже обмакивал перо в чернильницу.