Застывший танец

Про Янтаревых в Петергофе говорили — смоляные. С усмешкой говорили, снисходительно: род, что торгует окаменевшими слезами, лепит брошки да запонки для бала. Янтарь. Застывшая смола, в которой комар какой-нибудь задохся тыщу лет назад. Красиво. Бесполезно.

Так думали.

Фонтаны Петергофа зимой не бьют — стоят. Большой каскад в тот вечер застыл ледяной лестницей, и Самсон, раздирающий льву пасть, тоже застыл — с открытой глоткой, в которой вместо струи повис сизый сталактит. Снизу, от залива, тянуло стужей. Сверху, из бальной залы усадьбы Громовых, тянуло воском, духами и враньем.

Я, Злата Янтарева, стояла у колонны и считала минуты до побега.

Бал давали в мою честь. Якобы. На деле — торг. Дядя Аникей, опекун и главный позор нашего угасающего рода, сосватал меня Громовым: за молодого Ростислава, наследника грозового дара, Ткача-мастера, чей дом держал пол-Петергофа. «Это спасение, Златушка, — шипел дядя в карете, и усы у него подрагивали. — Их сила — нам защита. Наш берег — им…» Он осекся. Но я-то знала, чем. Берег. Янтарный берег, что наш род стерег четыреста лет. Не меня сватали. Сватали побережье.

Громовы умели греметь. Весь вечер под потолком залы погромыхивало — молодые щеголи щелкали пальцами, и меж ними проскакивали синие искры, девицы ахали и прикрывались веерами. Салонный фокус, но страшный по сути: гром-дар бьет наповал, без замаха.

А я что? Я — смоляная. Капля — низший ранг, так и в табель о рангах записано, черным по желтому. Весь мой дар — сочить из-под кожи теплую смолу, что на воздухе каменеет в янтарь. Брошки лепить. Запонки. Жука заживо схоронить в золотой капле — вот и все искусство рода Янтаревых.

Так думали.

— Злата Аникеевна. — Ростислав возник рядом, высокий, надушенный, скучающий. Протянул руку в белой перчатке. — Полагаю, первый танец за мной. Отец настаивает.

Отец настаивает. Вот и весь роман.

Мы пошли в круг. Оркестр завел что-то плавное, пары поплыли под люстрой, где качались тысячи свечей, и каждый огонек дробился в подвесках, как в моем янтаре дробится солнце. Ростислав вел уверенно, холодно; от его перчаток попахивало озоном. Он смотрел поверх моей головы — куда-то в будущее, где уже лежал наш берег, расчерченный на участки.

А потом я увидела лакея.

Не того лакея. Этот двигался против танца — через круг, к нам, и поднос в его руках дрожал не как у слуги, а как у человека, который слишком крепко что-то сжимает. Под салфеткой. Длинное.

Время у меня в голове сделалось густым, как остывающая смола.

Он рванулся на последнем шаге — выронил поднос, и в руке блеснул клинок, тонкий, граненый, с мутной каплей яду на острие. Не в Ростислава. В меня. Мертвая невеста — расстроенный сговор, свободный берег. Кто-то хорошо посчитал. Вьюжины, не иначе, старые наши соседи-соперники; потом разберусь, если доживу.

Ростислав дернулся, собирая в ладони гром, — но гром нужно копить мгновение, а у меня мгновения не было.

Зато была смола.

Я выбросила руку навстречу клинку — не чтоб заслониться, нет. Чтоб коснуться. Из-под кожи ладони хлынула смола, горячая, золотая, живая, и я вылила в нее не каплю — всю себя, до донца. Она ударила вперед волной и захлестнула убийцу по локоть, по плечо, по горло, по занесенный клинок — и застыла. Мгновенно. Янтарь не растет медленно, когда ты отдаешь ему все: он схватывает воздух, как мороз хватает воду.

Убийца замер.

Навсегда — нет, но надолго. Он стоял посреди бальной залы в глыбе прозрачного золота, занесший руку, с клинком в дюйме от моего лица, и в толще янтаря его лицо плыло, растянутое, изумленное, как лицо того самого комара, что задохся тыщу лет назад. Внутри капли свет шел медленно. Я видела, как в янтаре гаснет его последний крик — беззвучно, тягуче.

Зала завизжала. Громыхнуло — это Ростислав, с опозданием, разрядил гром в потолок, осыпав нас штукатуркой.

А я осела на паркет.

Цена. Янтарь берет не кровь, как у иных родов. Янтарь берет тепло. Мои пальцы онемели и побелели, будто я час держала их в проруби; изо рта шел пар, хотя в зале было жарко; и прядь волос у виска — я потом увидела в зеркале — стала седой. Одна прядь за одну жизнь. Дешево, если честно.

Дядя Аникей подбежал первым, трясясь.

— Златушка! Ты… ты как… Капля же! Низший ранг!

— В табель, дядя, — выговорила я непослушными губами, — забыли дописать одну строчку. — Я подняла глаза на янтарную глыбу с человеком внутри. — Капля, которая не хочет застывать мелкой.

Ростислав стоял над убийцей, разглядывал его сквозь золото, и впервые за вечер смотрел не поверх моей головы, а на меня. По-настоящему. С тем самым расчетом, что я видела у дяди, — но и с чем-то еще. С уважением, кажется. Или со страхом. В нашем свете это, в общем-то, одно и то же.

— Сговор, — сказала я, поднимаясь сама, без его руки, — отменяется, Ростислав Громов. Берег я стерегу четыреста лет и постерегу еще. А защиту… — я кивнула на янтарную статую, — защиту я, кажется, себе обеспечу.

Бал закончился скандалом. Вьюжиных еще предстояло вывести на чистую воду — а это, я чуяла, будет не брошка и не запонка, это будет долгая, грязная игра родов, с подметными письмами и ночными визитами.

Ничего. Я умею ждать.

Янтарь, в конце концов, и есть застывшее терпение. Капля смолы, которая пережила всех, кто над ней смеялся.