Заводная головка

Чай у Ефима Саввича всегда был черный, крепкий до жесткости — и всегда холодный. Заваришь стакан, поставишь на подоконник, среди пружинок и снятых крышек, и забудешь. Потому что стрелки не ждут. Полвека он жил по чужим стрелкам, и свое время как-то само собой утекло между зубчиков.

Мастерская его пряталась в цоколе дома на Октябрьском проспекте, во Пскове, — три ступеньки вниз, дверь с колокольчиком, запах машинного масла и старой пыли. Вечером, когда фонари за окном разгорались желтком, сюда почти никто не заходил. Тем страннее был тот посетитель.

Мужчина. Крупный, в хорошем пальто не по здешней сырости. Пахло от него дорогим одеколоном и, чуть-чуть, испугом — а испуг Ефим Саввич научился различать давно, тот всегда кислит.

— Часы. Разбил. — Он выложил на бархат наручные, швейцарские, с автоподзаводом. Стекло в паутине трещин, стрелки замерли. — Упал вечером на лестнице. Вот, гляньте — встали ровно на без двадцати десять. Секунда в секунду, как грохнулся. Починте? Дороги как память.

Ефим Саввич кивнул. Взял лупу — старую, немецкую, с которой не расставался, — ввинтил в глазницу. И замолчал надолго.

Тишина. Он стоял и слушал эту гулкую, ватную тишину подвала, которая всегда стелилась перед тем, как вещь начинала говорить. А вещь всегда говорила. Люди врут. Часы — нет.

Первое, что он увидел: стекло треснуло, да. Но осколков внутри — ни крошки. Упади они на камень, мелкое крошево набилось бы под стрелки, поцарапало бы циферблат. Чисто. Будто по стеклу стукнули аккуратно, снаружи, обернутым молоточком.

Второе. Заводная головка была вытянута. На один щелчок — в положение установки времени.

Вот это его и подкосило.

Понимаете, чтобы механические часы остановить и перевести стрелки, головку тянут на себя. Раз — и балансир замирает, время в твоих руках. Хочешь — крути вперед, хочешь — назад. А потом задвигаешь обратно, и ход пойдет. Так делает мастер. Так делает тот, кто ставит время нарочно.

Человек, который падает на лестнице, головку не вытягивает. Ему не до того. Он летит, машет руками, бьется локтем, коленом, чем попало. Часы бы остановились от удара — но головка осталась бы на месте, вжатой в корпус.

А тут — вытянута. Кто-то держал эти часы в руках. Спокойно. Двумя пальцами. Останавливал ход, как останавливают чужое сердце.

— Автоподзавод у вас, — сказал Ефим Саввич негромко, не отрываясь от лупы. — Хорошая вещь. Носишь на руке, рука движется — пружина сама заводится. Такие часы, пока на живом человеке, не встают. Хоть год ходи.

— Ну, разбились же.

— Разбились, — согласился старик. — Только вот циферблат чистый, а головка на взводе. Странная у вас была лестница.

Мужчина молчал. За окном прошуршала машина, мазнула фарами по потолку.

Ефим Саввич знал про это дело. Весь Псков знал. Три дня назад в квартире на Рижском нашли женщину — жену вот этого самого, в дорогом пальто. Задушена. И муж всем говорил: был в тот вечер у брата за городом, вернулся — а ее нет в живых. А ровно в без двадцати десять, мол, он еще оступился на братовой лестнице, вон и часы встали — доказательство. Алиби на секунду.

Ложный след милиция уже отработала: сосед снизу, пьющий скандалист, грозивший «этой стерве сверху» — его и таскали. У соседа-то как раз алиби не было никакого, сиди себе один да пей. Удобный виноватый.

Только соседу незачем было приносить часовщику эту улику. А муж — принес. Не выдержал, захотел, чтобы «доказательство» еще и починили, чтобы совсем гладко.

— Знаете, что бывает, когда часы с автозаводом останавливаешь руками и переводишь стрелки назад? — Ефим Саввич наконец вынул лупу, посмотрел на посетителя прямо, спокойно, будто на треснувший корпус. — Дата. Она у вас щелкает в полночь. А если крутить стрелки взад-вперед через двенадцать — механизм смены даты закусывает. Вот тут, — он развернул часы, — язычок погнут. Свежая царапина. Кто-то гонял стрелки туда-сюда, подбирал минуту. Без двадцати десять. Красиво. Только человек, что падает, стрелки не подбирает.

В подвале стало очень тихо. Такой тишины Ефим Саввич не любил — она давила на уши, как вода на большой глубине.

Мужчина сунул руку в карман пальто. Медленно.

Старик не дрогнул. Он за свою жизнь чинил часы у людей и похуже — у тех, кто вернулся с войны с пустыми глазами. Он просто положил ладонь на телефонную трубку, что висела на стене у верстака, — уже снятую с рычага. Оттуда, из трубки, тихо, но внятно раздался мужской голос:

— ...повторите адрес, я записываю.

— Октябрьский, цоколь, часовая, — сказал Ефим Саввич в комнату, не в трубку. — Я позвонил, пока вы пальто расстегивали. Привычка. Часовщик все делает загодя.

Пальцы в кармане разжались.

Потом, уже когда увели, следователь спросил старика: как догадался-то, дед? Свидетелей нет, экспертиза мутная, а он — с одного взгляда.

Ефим Саввич пожал плечами и стал заваривать новый стакан. Который тоже остынет.

— Он время подделал, — сказал он. — А время не подделывается. Оно только идет. Кто пробует его обмануть — обязательно оставит след. На дате. На головке. На своем лице. Врут все. Часы — никогда.

Чай он в тот вечер так и не выпил. Забыл. Стрелки, знаете ли, не ждут.