Зеленый огонек на том берегу: страницы, которые Ник Каррауэй сжег

Осень тысяча девятьсот двадцать седьмого. Я вернулся.

Не потому что хотел — скорее потому что не вернуться уже не мог. Два года я прожил в Сент-Поле, работая в страховой конторе отца, и каждое утро, наливая себе кофе, видел в окне не миннесотские клены, а тот проклятый причал и зеленый огонек напротив. Он мерцал у меня под веками, как послеобраз от вспышки.

Поезд привез меня на Пенн-Стейшн во вторник. В четверг я уже стоял на Уэст-Эгг.

Особняка не было.

То есть — был фундамент, были кучи битого камня, и был кран с чугунной грушей, которая покачивалась на ветру, словно маятник каких-то гигантских часов, отсчитывающих время, в котором Джей Гэтсби уже не существовал. Рабочие ушли на обед или ушли вообще — площадка была пуста. Я перешагнул через веревку с табличкой и побрел к воде.

Причал еще стоял. Доски прогнили, три из них провалились, обнажив зеленую ледяную воду внизу. Я сел на край, свесив ноги, как мальчишка на рыбалке, и посмотрел на противоположный берег.

Зеленого огонька не было. На его месте горел обычный белый фонарь — Бьюкенены, разумеется, давно продали дом. Кто-то новый поставил там фонарь, практичный и тусклый, освещавший ступени к собственному причалу. Никакой символики. Никакого обещания.

Я сидел и думал: а был ли зеленый свет вообще чем-то большим, чем навигационный огонь? Может быть, вся эта история — мой собственный, каррауэевский, роман, и я приписал лампочке в двадцать ватт значение, которого хватило бы на собор?

Ветер переменился. Он дул теперь с залива, соленый и пустой, и нес запах водорослей, и больше ничего — ни музыки, ни смеха, ни звона бокалов на лужайке, ни автомобильных гудков с подъездной аллеи. Вечеринки кончились.

Гэтсби верил в зеленый свет. Это я написал когда-то, и это правда. Но сейчас, два года спустя, я начинаю думать, что он верил не в свет и даже не в Дейзи — он верил в саму возможность веры. Он был не человеком, а функцией. Линзой, собирающей в фокус все то, во что Америка хотела верить про себя: что прошлое можно переписать, что деньги могут купить время, что любовь — это только вопрос достаточного упорства.

Он ошибался, конечно. Но ведь и линза не виновата в том, что показывает.

Я поднялся, отряхнул брюки. В кармане у меня лежала папка — мои записи о том лете, черновик, который я так и не довел до рукописи. Я вынул ее, подержал в руках. Сто двенадцать страниц. Почерк мельчал к концу — я торопился, боялся забыть.

Теперь я боялся помнить.

Я достал спички. Бумага занялась легко — страницы свернулись, почернели, и пепел полетел над заливом, смешиваясь с октябрьскими листьями. Я жег не текст. Я жег ту версию себя, которая могла сидеть на чужом причале и чувствовать чужую трагедию острее собственной жизни.

Последний лист упал в воду. На нем еще можно было прочесть: «...и нас несет назад, в прошлое». Вода слизнула чернила.

Я развернулся и пошел прочь. У ворот стройплощадки пожилой рабочий-итальянец спросил: «Вы кого-то ищете, мистер?» Я ответил, что нет. Он пожал плечами: «Тут раньше жил какой-то богач. Застрелили его, что ли. Никто толком не помнит».

Никто толком не помнит. Вот и вся эпитафия.

Я сел в такси на станции. Шофер спросил, куда. Я сказал — Пенн-Стейшн, а оттуда в Миннесоту. Он кивнул и больше не разговаривал. За окном проплывали дома Уэст-Эгга — новые, свежевыкрашенные, совершенно равнодушные к тому, что здесь когда-то случилось.

Вот что я понял в тот день: зеленый свет не погас. Его просто заменили. Белый фонарь горит теперь на причале Бьюкененов, освещая чьи-то новые ступени, чью-то новую историю, и кто-то, возможно, прямо сейчас смотрит на него с противоположного берега и верит, что вот-вот — еще немного — и все сбудется.

Мы верим в огоньки. Без этого нельзя. Просто некоторые из них — чужие.