Золото испанского адмирала: новое приключение капитана Блада

К осени тысяча шестьсот восемьдесят девятого года Питер Блад, губернатор Ямайки, почти уверовал, что судьба его наконец угомонилась. Почти. Ибо человек, однажды поживший под черным флагом, знает: море не прощает тем, кто вздумал ему изменить.

В то утро в гавань Порт-Ройяла вошел потрепанный шлюп под французским вымпелом. И с борта его сошел человек, которого Блад полагал давно повешенным, — а именно капитан Каюзак, гасконец, трус и предатель, чье имя доктор произносил не иначе как сквозь зубы.

Каюзак нисколько не переменился. Все та же плутоватая, будто присыпанная мукой физиономия, все те же бегающие глаза, что никогда не глядели собеседнику в лицо, а норовили заглянуть ему за спину — не крадется ли оттуда выгода. Он мял в руках шляпу и кланялся так низко, что перо мело пыль губернаторской веранды.

— Ваше превосходительство… — начал он елейно.

— Для вас — капитан Блад, — оборвал его хозяин. Он сидел в тени, закинув ногу на ногу, и смуглое лицо его было спокойно той опасной, обманчивой ясностью, какая бывает у моря перед шквалом. — Титулы я приберегаю для честных людей. А вас, Каюзак, каким ветром? Помнится, в последний раз вы удирали с Мэйна так резво, что забыли на берегу половину своих людей. И всю совесть.

Гасконец побагровел, однако проглотил. Он не за тем плыл через полсвета, чтобы обижаться.

— У меня дело, — сказал он, понизив голос до заговорщицкого шепота. — Такое дело, капитан, что от одних цифр захватит дух даже у вас, при всем вашем богатстве.

И он рассказал.

Испанский галеон «Санта-Вероника», груженный серебром из Потоси на два миллиона песо, отбился в бурю от своего каравана и стоит теперь, полузатопленный, у безымянного рифа близ Тортуги. Команда наполовину перемерла от лихорадки, оставшиеся стерегут сокровище, не смея тронуться с места. Один удар — и золото трех Испаний ляжет к их ногам.

Блад слушал, лениво покачивая носком сапога. Стальная пряжка на башмаке ловила солнце и бросала зайчик прямо в бегающие глаза гасконца — тому явно было неуютно.

— Складно, — сказал он наконец. — Слишком складно, Каюзак. Вы никогда в жизни не поделились бы и медяком, не будь тут ловушки. Где подвох?

Гасконец облизнул губы.

— Риф охраняет форт. Береговая батарея. Одному мне не подойти. А ваше имя, капитан… ваше имя стоит десяти пушек. Испанцы, заслышав его, сами прыгают за борт.

— Лестно. — Блад поднялся. Высокий, поджарый, он навис над гасконцем, как грот-мачта над шлюпкой. — Но вы забываете одну малость, любезнейший. Я больше не корсар. Я служу английской короне. И трогать испанское серебро — значит развязать войну, которой Уайтхолл мне не простит.

— Но два миллиона!.. — простонал Каюзак.

— Именно поэтому вы и явились ко мне, а не к честному вору. Честный вор давно бы вас выпотрошил и забрал карту. — Блад усмехнулся, и в усмешке этой не было ни капли веселья. — Я поступлю иначе. Я дам вам ночлег, накормлю ваших людей — а на рассвете вы уберетесь из моей гавани туда, откуда пришли. И скажите спасибо, что уходите на своих ногах.

Гасконец задрожал от ярости — и от страха, которого было больше. Он попятился, кланяясь, роняя проклятия пополам с любезностями, и был таков.

В ту же ночь на веранду к губернатору неслышно поднялся Джереми Питт, верный штурман и летописец всех бладовых безумств.

— Питер, — сказал он тихо, — а ведь галеон-то есть. Мои люди в порту слыхали от испанского перебежчика то же самое. Слово в слово.

Блад долго молчал, глядя, как лунная дорожка дрожит на черной воде бухты.

— Знаю, — сказал он. — В том-то и дьявольщина, Джерри, что он не соврал. Впервые в жизни Каюзак сказал правду. — Он повернулся, и в глазах его блеснуло что-то от прежнего капитана «Арабеллы», от того, кто смеялся в лицо испанским адмиралам. — А значит, кто-то должен спасти этих несчастных с «Санта-Вероники». Пока их не спас наш гасконский друг — вместе с их глотками.

— Ты пойдешь? — Питт даже привстал. — Губернатор — и в такое?

— Губернатор — нет. — Блад аккуратно застегнул колет. — А вот доктор Блад, частное лицо, отчего бы и не совершить прогулку под парусом? В конце концов, там больные. Лихорадка. А я, как-никак, врач. Клятву Гиппократа, друг мой, не отменял еще ни один король.

И, надев шляпу, он засмеялся — так, как не смеялся уже добрых два года: молодо, безрассудно и счастливо. Ибо море снова звало его. А он, что бы там ни говорили патенты и печати, был и оставался его должником.