ИТАЛЬЯНСКИЕ ФАНТАЗИИ
Book Preview
Author
Израиль Зангвилл
Genre
Book Cover
General Book Summary
«Итальянские фантазии» (1910) Израиля Зангвилла — это сборник философских и литературных эссе, вдохновлённых путешествиями автора по Италии. Вместо традиционного путеводителя книга представляет собой серию медитативных «фантазий», которые используют итальянское искусство, религию, историю и ландшафт как отправные точки для глубоких размышлений о вере, красоте, смерти, науке и человеческой цивилизации. Произведение открывается восторженной прелюдией, воспевающей природную красоту и художественное наследие Италии — от Альп до Неаполя, от Венеции до Флоренции. Зангвилл переходит от лирического восхищения итальянскими пейзажами к острой философской критике, исследуя напряжение между языческими и христианскими традициями, сосуществование католической набожности и современного скептицизма, а также иронию институциональной религии. Центральная фантазия, «Жена плотника», в воображении переносит рассказчика в древний Назарет, где он встречает Марию (Мириам) и Святое Семейство в их скромной домашней обстановке, предлагая очеловеченный портрет библейских персонажей, резко контрастирующий с их последующим возвеличиванием. Это каприччио исследует, как простая еврейская мать на протяжении веков превратилась в величественную Мадонну католического почитания. Эссе охватывают широкий спектр тем: от Неаполитанского аквариума как медитации об эволюции и замысле до нападок на «абсурдность» умаления космической значимости человечества посредством астрономии, от критики пустой религиозной практики в противовес подлинному духовному прозрению. Зангвилл исследует, как институты предают своих основателей (святой Франциск), как история превращается в миф (Лукреция Борджиа) и как искусство одновременно раскрывает и затемняет истину. На протяжении всей книги Зангвилл демонстрирует характерные для него остроумие, эрудицию и иконоборчество. Он бросает вызов как ортодоксальной религии, так и редукционистскому сциентизму, отстаивая вместо этого то, что он называет «автокосмом» — внутренней вселенной смыслов каждого человека, — признавая при этом притязания объективной реальности. Книга представляет собой одновременно любовное послание итальянской культуре и философскую медитацию о человеческом состоянии, сплавляющую воедино путевые записки, художественную критику, религиозный комментарий и метафизические размышления в уникальную литературную форму.
Table of Contents
Book Excerpt
О КРАСОТЕ, ВЕРЕ И СМЕРТИ: РАПСОДИЯ В КАЧЕСТВЕ ПРЕЛЮДИИ
И я пересёк Альпы, и у самого Ганнибала не было такого багажа грёз и воспоминаний, такой флейты и барабана лирики, таких рогов из слоновой кости, таких геральдических штандартов и развевающихся хоругвей, взлетающих и трепещущих, таких фаланг героев, таких видений городов, которые предстоит разграбить, и богатств, которые предстоит расхитить — дворцов и храмов, бюстов и картин, гобеленов и мозаик. Мои слоны тоже соответствовали его; мои стада средневековых историй, гротескные, как его горгульи-звери. И не без огня и уксуса я проложил свой путь к этим зелёным пастбищам. "Ave Italia, regina terrarum!" — воскликнул я, целуя край твоей голубой мантии, усеянной белыми городами.
Есть те, кто приближается к Италии через другие врата, но это истинные врата рая, эти пурпурные вершины, сверкающие снегом, когда они касаются непорочного неба; изрезанные и расколотые древними огнями, и юные струями живой воды. Величие природы готовит сердце к славе человека.
И я пересёк Рубикон, и Цезарь не собрал такой добычи. Золото и мрамор, и сардоникс, лазурит, агат и алебастр, порфир, яшма и бронза — это было меньшее из моих трофеев. Я прикоснулся к тайне легендарной земли и насытил свои глаза её прелестью и красками. Я видел сияющую обшарпанность Неаполя, когда протискивался в извивающемся, корчащемся муравейнике; в Пестуме я составил компанию ящерице в заброшенном храме Посейдона. (О, взмывающие языческие колонны, божественно дорические!) Я стоял у Падающей башни в Болонье, которая дала сравнение Данте; и у длинной низкой стены университета Падуи, откуда Порция заимствовала свои учёные перья, я остановился, чтобы прочесть приклеенный сонет доктору филологии; я прогуливался по той восхитительной Ривьере ди Леванте и оставил след на тех обдуваемых ветром песках, где смертные останки Шелли нашли своё достойное разрешение в пламени. Я лежал под оливами Боккаччо и ласкал взглядом изгиб далёкого Дуомо и извивающееся серебро Арно. Флоренция показала мне высшую красоту земли, Венеция — высшую красоту воды, и я поклонялся Капри и Амальфи, детищам брака любви земли и воды.
О святость неба и солнца! Примите меня, жрецы Аполлона. Я готов к очищению и белым одеждам, чтобы преклонить колени на заре перед богом Солнца. Позвольте мне идти в процессии сквозь оливковые рощи. Ибо какие душные христианские города мы обменяли на ясные...