Chapter 8 of 11

Глава 8. Погоня

Они не дошли до бункера.

Точнее — дошли. До того места, где бункер был. Где бетонная плита, замаскированная кустами костянки и ржавым листом кровельного железа, скрывала вход — лестницу вниз, в темноту, в безопасность, в дом. Дошли — и увидели дым.

Тонкий. Белый. Поднимающийся из-за кустов, как указательный палец — «вот они, сюда, здесь». Дым от костра, который никто из них не разводил. Дым — чужой.

Егор остановился. Виктор — между ним и Олегом — повис тяжелее, застонал сквозь зубы. Нож из живота вытащили два часа назад — у ручья, трясущимися руками, с промыванием холодной водой и перевязкой полосами от жреческого одеяния Олега. Рана — открытая, неровная, но неглубокая, по касательной, как Егор и надеялся. Виктор не умирал. Виктор — терпел. Что, в сущности, было его главным талантом после стиля и сарказма.

— Стой, — сказал Егор. Шёпотом.

Олег замер. Слева. Худой, бритоголовый, в белом одеянии без рукавов — рукава пошли на бинты, — и босиком. Жреческие сандалии он бросил через полчаса ходьбы, потому что в них нельзя было бежать. А бежать — чувствовал Олег — придётся.

— Дым, — сказал Олег. Тихо.

— Вижу.

— Это не Соня.

— Нет. Соня знает — не разводить огонь наверху.

Тишина. Нет — не тишина. Звуки. Далёкие, но отчётливые: голоса. Мужские. Несколько. Лязг металла. И — скрип. Знакомый, противный, зубовный скрип: крышка бункера. Кто-то открывал крышку бункера.

«Культисты, — сказал Кровожадный. Без сарказма. Без едкости. С холодной, деловитой точностью хирурга, который видит опухоль и не тратит время на эмоции. — Они нашли бункер. Они — здесь. Восемнадцать... нет, больше. Двадцать? Неважно. Много. Слишком много для одного каннибала с тремором и одного раненого красавчика в пиджаке. И мальчик. И...»

Соня.

Мысль — как удар. Как болт. Как нож в грудь.

Соня — внутри. Соня — в бункере. С Мишей. С Никой. Со Шпротом. Соня — семилетняя, молчаливая, с мушкой над губой, с рисунками углём, с медведем без лапы, — Соня внутри, а снаружи — культисты. Те, что остались. Те, что не впали в оцепенение. Те, что нашли в себе достаточно злости, страха или привычки, чтобы собраться, вооружиться и пойти — по следам. По их следам. По следам, которые вели от горящего храма к бункеру, как нитка Ариадны, как кровавая дорожка, как приговор.

Егор опустил Виктора на землю — осторожно, спиной к дереву, мёртвому, сухому, с корой, сползающей лохмотьями. Виктор охнул. Прижал руку к животу. Повязка — мокрая, бурая.

— Сиди, — сказал Егор.

— Я не —

— Сиди.

Он двинулся вперёд. По-пластунски — на животе, по сухой траве, по костянке, которая царапала локти жёлтыми жёсткими стеблями. Рана в груди — ныла, каждое движение отдавалось тупой пульсацией, как второе сердце, больное, лишнее. Тремор бил по запястьям. Но руки — слушались. Кровожадный держал их. Изнутри. Как тренер — руки боксёра.

Двадцать метров. Пятнадцать. Десять.

Он увидел.

Восемнадцать. Кровожадный ошибся — их было ровно восемнадцать. В белых масках — некоторые. Без масок — другие. В разномастной одежде: камуфляж, кожа, джинсы, один — в полицейском бронежилете, выцветшем до серости. Вооружены: арбалеты, ножи, мачете, у двоих — самодельные копья. Профессионалы? Нет. Фанатики. Хуже профессионалов — потому что не боятся умирать.

Крышка бункера — открыта. Трое спускались вниз. Остальные — стояли полукругом, как охотники у норы, как рыбаки у проруби, как — палачи.

И — звук. Снизу, из бункера. Тонкий. Высокий. Детский.

Плач.

Соня.

***

Они вытащили их наружу.

Соню — за руку. Она шла сама, но не шла — её вели, тащили, один из культистов держал её за запястье, а она — семилетняя, тридцать килограммов, мушка над губой — упиралась ногами и молчала. Не кричала — молчала. Плач, который Егор слышал, был раньше. Теперь — молчание. Страшнее плача.

В другой руке — Миша. Плюшевый медведь без лапы. Прижат к груди. Намертво. Как щит. Как талисман. Как — единственное, что осталось.

Нику — вытащили на верёвках. Четверо — тянули, андроид упиралась, металлические ноги скребли по бетонным ступеням, но — тридцать семь процентов боеспособности, повреждённый сустав, трещина в обшивке после удара Пожирателя. Её повалили. Связали — стальным тросом, найденным в бункере. Ника лежала на земле, красные зрачки — тусклые, экран на груди — мигающий жёлтым, и из динамика — потрескивание, как статика, как белый шум, как — бессилие.

Шпрот — рыжий, одноглазый — сидел на крышке бункера. Не убегал. Не шипел. Смотрел одним глазом — зелёным, яростным — на культистов. И мурлыкал. Тихо. Угрожающе. Как маленький мотор ненависти.

Культист без маски — главный, видимо, — осматривал бункер. Высокий, жилистый, с длинным шрамом от виска до подбородка, с глазами, которые были не пустыми, как у тех, в храме, а — горящими. Злыми. Живыми.

— Нечистый был здесь, — сказал он. Голос — хриплый, низкий. — След ведёт от храма. Он убил Властелина. Он уничтожил Сердце. Он — должен ответить.

— А девочка? — спросил другой. В маске.

— Приманка. Или — заложница. Неважно. Берём и уходим. Нечистый придёт за ней.

Егор лежал в костянке. Двадцать метров. Слышал — каждое слово. Видел — каждое движение. И внутри — два голоса. Два решения. Два направления.

Первый — Егор: «Их восемнадцать. У нас — ничего. Виктор ранен. Олег — ребёнок. Я — больной. Это самоубийство. Нужен план. Нужно время. Нужно —»

Второй — Кровожадный: «Они держат маленькую. За руку. Она молчит. Она — не кричит. Маленькие кричат, когда боятся. А когда перестают кричать — значит, страх стал слишком большим для крика. Значит — времени нет».

И третий голос — не голос. Ощущение. Память. Перламутровая пуговица в кармане. Марина — на его глазах — рассыпалась в Пепел. Он — прятался. В мусорных баках. Три года назад. Спрятался — и потерял.

Больше — нет.

— Олег, — прошептал Егор. Еле слышно. Мальчик — рядом, подполз, дышал часто, глаза — огромные, тёмные. — Олег, слушай. Когда начнётся — бери Соню и беги. На восток. К ручью. Перейдёте вброд — и в лес. Не оглядывайся.

— А ты?

— Я — догоню.

— Папа...

— Олег. Я — догоню.

Мальчик — смотрел. И в глазах — узнавание. Не лица — ситуации. Три года назад — отец прятался. Сейчас — не прячется. И Олег — понимал. Четырнадцать лет, три года жрецом, но — понимал.

— Хорошо, — сказал он. Тихо. Твёрдо. Сильное имя.

Егор пополз обратно. К Виктору. К дереву.

Виктор сидел. С закрытыми глазами. Бледный, как молоко, с тёмными кругами, с запёкшейся кровью на губах. Но — когда Егор подполз, глаза открылись. Ясные. Злые. Живые.

— Сколько? — спросил Виктор.

— Восемнадцать.

— У нас?

— Ноль.

— Отличные шансы. Обожаю отличные шансы. Где мой пиджак?

— Виктор. Ты не —

— Где. Мой. Пиджак.

Егор посмотрел на него. Виктор — с ножевой раной в животе, с перевязкой из жреческих тряпок, бледный, трясущийся, но — с глазами, в которых не было ни капли сомнения. Ни одной. Как будто вопрос «идти или не идти» — не стоял. Как будто единственный вопрос — «в пиджаке или без».

— В рюкзаке, — сказал Егор.

Виктор достал пиджак. Бордовый. Бархатный. Из разграбленного театра — целую жизнь назад. Надел. Застегнул — одну пуговицу, среднюю. Расправил воротник. Провёл ладонью по лацканам — как по щеке, как по воспоминанию, как по всему, что делало его — им.

— Вот теперь, — сказал он, — можно умирать.

— Мы не умирать. Мы — отвлекать.

— Это одно и то же. Но в пиджаке — элегантнее.

***

План был прост, потому что сложные планы требовали ресурсов, а ресурсов не было. Ресурсы — это когда у тебя есть оружие, здоровье, численное преимущество, время. У них не было ничего. У них был — Виктор, который не мог стоять без дерева, Егор, который дрожал, как осиновый лист на прионном ветру, и Олег, четырнадцатилетний бывший жрец в обрезанном балахоне. И Кровожадный — голос в голове, который впервые не мешал, а помогал.

План: Егор и Виктор — шум, отвлечение, хаос. Олег — Соня, Ника, бегство.

Просто. Самоубийственно. Единственно возможно.

— Мне нужна минута, — сказал Егор. Виктору. Тихо, у дерева, пока культисты рылись в бункере. — Одна минута — чтобы развязать Нику. Она — ключ. Без неё — не вытащим.

— Минуту, — сказал Виктор. Поднялся. Качнулся. Схватился за дерево. Выпрямился. Улыбнулся — криво, бледно, по-викторовски. — Минуту — могу. Две — вряд ли. Три — только если аплодисменты.

Он вышел из-за дерева.

Просто — вышел. Как на сцену. Как на поклон. Как человек, который всю жизнь носил бархатный пиджак, потому что жизнь — театр, а он — актёр, и если суждено умереть — то под свет рампы, а не в кустах.

— Добрый вечер! — сказал Виктор. Громко. Театрально. С жестом — рука в сторону, лёгкий полупоклон, как конферансье, как шут, как безумец. — Или утро? Я потерял счёт. Меня зовут Виктор, я — в бархатном пиджаке и с дыркой в животе, и я хотел бы обсудить — мирно, цивилизованно — вопрос освобождения моих друзей. Кто у вас за переговоры?

Восемнадцать голов повернулись. Восемнадцать пар глаз — на Виктора. Арбалеты — вскинуты. Ножи — подняты.

Одна секунда замешательства. Достаточно.

Егор — с другой стороны, из кустов, по-пластунски, быстро, как змея, как тень, как Кровожадный — скользнул к Нике. Андроид лежала на земле, связанная стальным тросом, красные зрачки — на Егоре. Узнала. Не мигнула — у неё нет мигания, — но что-то в наклоне головы сказало: «Понимаю».

Трос. Стальной. Толщиной в палец. Узел — морской, «восьмёрка», грамотный. Руки Егора — дрожали. Пальцы — скользили.

«Левой рукой — ослабь петлю. Правой — вытяни конец. Не дёргай — тяни, — командовал Кровожадный. Деловито. Без сарказма. Как инструктор. — Третий виток — лишний, его добавили для надёжности. Сними его — и остальное рассыпется».

Егор слушал. Подчинялся. Левая — ослабить. Правая — вытянуть. Третий виток — снять.

Виктор — говорил. Не останавливаясь. Поток слов — как стена, как завеса, как дымовая шашка из букв и интонаций:

— Понимаю вашу злость. Правда, понимаю. Ваш босс — демон, паразит, голод без дна — но он был ваш, и мы его уничтожили. Это обидно. Как потерять любимую работу. Или любимого тирана. Одно и то же, если подумать. Но — предлагаю: давайте разойдёмся. Вы — налево, мы — направо. Или наоборот. Мне всё равно. У меня — дырка в животе, и мне, если честно, сейчас бы —

Он осёкся. Замолчал. На полслове.

Потому что культист со шрамом — главный — поднял руку. И восемнадцать арбалетов — нацелились на Виктора.

— Нечистый, — сказал культист. — Где?

— Не знаю, — сказал Виктор. — Ушёл. Бросил меня. Представляете? Как невежливо. Я — с ножом в животе, а он — ушёл. Бессердечный человек. Без —

— Ты лжёшь.

— Я всегда лгу. Это мой талант. Ложь, сарказм и бархат. Три кита, на которых стоит моя личность. Без них — я никто. С ними — я Виктор. А вы, простите, кто? Мы — не представлены.

Трос — поддался. Третий виток — соскользнул. Остальные — ослабли. Ника — шевельнулась. Медленно. Тихо. Вытянула правую руку — ту, с повреждённым суставом. Потом — левую. Потом — ноги.

— Боеспособность — двадцать девять процентов, — прошептала Ника. Почти беззвучно. Только для Егора. — Повреждения критические. Время автономной работы — четыре часа. Рекомендация: тактическое отступление.

— Соня, — сказал Егор.

— Вижу. Семь метров. Охрана — два человека. Предлагаю: отвлечение — двенадцать секунд. Захват — три секунды. Отход — на восток, к водному объекту.

— Ника. Можешь?

Пауза. Одна секунда.

— Могу. Один раз.

Егор кивнул.

И — Ника встала.

Не поднялась — взорвалась. Как пружина. Как мина. Как то, чем она была: боевой андроид серии «Тень», тридцать семь процентов — нет, двадцать девять — но двадцать девять процентов «Тени» — это всё ещё оружие, всё ещё машина, всё ещё — страх.

Она метнулась к Соне. Семь метров — за полторы секунды. Два культиста — охрана — не успели поднять оружие. Ника ударила первого — открытой ладонью в грудь, тот отлетел, кувырком, три метра. Второго — локтём в висок. Упал.

Схватила Соню. Одной рукой — подхватила, прижала к себе. Соня — не вскрикнула. Вцепилась. Миша — между ними. Шпрот — прыгнул с крышки бункера на плечо Ники. Одним движением. Как будто ждал.

Олег — из кустов. Вовремя. Подбежал, схватил Нику за руку — не Нику, Соню, за маленькую ногу, торчащую из-под металлической руки андроида, — как будто проверял: живая, тёплая, настоящая.

— Бежим! — крикнул Егор.

И — хаос.

Восемнадцать культистов — разделились. Часть — на Нику с детьми. Часть — на Виктора. Часть — на Егора. Арбалетные болты — засвистели. Один — в дерево рядом с Виктором. Один — мимо Ники, в землю. Один — чиркнул по обшивке андроида, высек искру.

Егор подхватил Виктора. Рука — через плечо. Вес — тяжёлый, мёртвый, качающийся. Виктор — охнул, согнулся, но — переступил. Раз. Два. Три.

— Бежишь? — прохрипел Виктор.

— Бегу.

— С мной? На руках?

— На плечах.

— Романтика... апокалипсиса.

Они побежали.

Не побежали — поковыляли, поползли, потащились, — но в правильном направлении: на восток, за Никой, за Олегом, за Соней, прочь от бункера, прочь от восемнадцати арбалетов, прочь от — всего.

И восемнадцать — побежали за ними.

***

Первый час погони — самый страшный.

Не потому что культисты были быстрее — они были. Не потому что группа была медленнее — она была. А потому что расстояние — сокращалось. Метр за метром. Шаг за шагом. Как часовая стрелка — незаметно, неумолимо, смертельно.

Ника вела. С Соней на руке, с котом на плече, с Олегом рядом — она шла первой, и её повреждённые сенсоры сканировали местность, анализировали маршрут, просчитывали варианты.

— Ложный след, — сказала Ника. Ровно. Без одышки — у андроидов нет одышки. — Тактика: группа делится на две. Основная — продолжает движение на восток. Отвлекающая — уходит на юг. Преследователи — разделятся. Вероятность — семьдесят три процента.

— Кто — отвлекающая? — спросил Егор. Хрипло. Виктор висел на нём, как мешок, как крест, как всё, что Егор не хотел потерять.

— Ложный след можно создать без человека. Нужна одежда. Запах. Кровь.

Крови — было достаточно. Повязка Виктора промокла насквозь. Егор снял её — осторожно, зубами, потому что руки были заняты Виктором, — и Ника обернула окровавленную ткань вокруг камня. Забросила — далеко, на юг, через кусты, через костянку, в овраг.

— Вертикаль, — сказала Ника. — Вторая тактика. Преследователи отслеживают по следам на земле. Вертикальное перемещение — разрывает след. Крыши, деревья, обломки зданий. Нужно подняться.

Они подняли Виктора на крышу одноэтажного гаража — бывшего, ржавого, с просевшей кровлей, которая скрипела под весом, но — держала. Виктор — застонал, когда Егор и Олег подталкивали его вверх, а Ника подхватывала сверху.

— Элегантно, — прохрипел Виктор. — Как в балете. Акт третий: «Раненый лебедь на крыше гаража».

С крыши — на крышу. Гараж — к киоску. Киоск — к навесу автобусной остановки. Навес — к бетонному забору. По верхам, по рёбрам мёртвого города, как обезьяны, как дети, как отчаявшиеся.

Соня — молчала. На руках Ники — вцепившись, с Мишей, с мушкой над губой, с глазами — огромными, тёмными, сухими. Не плакала. Не говорила. Только дышала — быстро, часто, как загнанный зверёк.

Олег — рядом, помогал. Подставлял плечо Виктору, подавал руку Егору, карабкался — ловко, быстро, тело помнило три года тренировок в культе, акробатику, лазание, то, что вбивали в жреца. Теперь — пригодилось. Ирония, от которой не смешно.

Шпрот перепрыгивал с крыши на крышу, как по ступеням. Одноглазый, рыжий, невозмутимый. Кот — единственное существо в группе, которое не тратило энергию на страх.

— Водная преграда, — сказала Ника. — Третья тактика. Вода — обнуляет запах. Течение — уносит следы. Ручей — в четырёхстах метрах на восток.

Они спустились с забора. Побежали — к ручью, к воде, к спасению, которое было не спасением, а отсрочкой, но отсрочка — это всё, что у них было.

Ручей — мелкий, по колено, ледяной. Дно — камни, острые, скользкие. Течение — слабое, но достаточное. Они вошли — все, кроме Шпрота, который прыгнул на плечо Олега и шипел от брызг. Пошли — по руслу, против течения, по камням, по ледяной воде, по зубам мёртвого мира.

Виктор шёл сам. Не потому что мог — потому что должен был. Егор — рядом, готовый подхватить, но Виктор — шёл. Вода — до колен, ледяная, красная от крови, текущей из раны. Лицо — белое. Губы — синие. Глаза — упрямые.

— Как ты? — спросил Егор.

— Прекрасно. Купание в горном ручье. Спа-процедуры. Криотерапия — слышал? Лечат раны холодом. Модно. Дорого. Эксклюзивно. Обычно — в клиниках. У нас — в ручье с кровью. Но принцип — тот же.

— Виктор.

— Что?

— Заткнись и иди.

— Не могу. Если заткнусь — упаду. Слова — единственное, что меня держит. Уберёшь слова — останется мешок с дыркой. А мешок — не ходит.

Он был прав. Егор знал — он был прав. Слова для Виктора были тем, чем для Егора — молочный зуб: якорем, связью с жизнью, доказательством, что ты — ещё здесь, ещё — существуешь, ещё — не стал Пеплом.

«Твой рыцарь истекает кровью, — сказал Кровожадный. Тихо. С чем-то, что было не сарказмом, а — горечью. — А ты — перевязываешь. Романтика апокалипсиса. Сейчас бы закурить... но руки заняты. Руки всегда заняты — то дрожат, то спасают, то убивают. Многофункциональные руки. Инструмент широкого профиля».

Они вышли из ручья через километр. Мокрые. Замёрзшие. Живые.

Ника просканировала — преследователи разделились: часть ушла на юг, за ложным следом. Но двенадцать — двенадцать! — продолжали идти. На восток. По следу. Как псы. Как машины. Как люди, потерявшие бога и ищущие виноватого.

***

Они остановились в руинах бывшей школы — двухэтажное здание, с выбитыми окнами, с обвалившимся вторым этажом, с партами, разбросанными как гробы после землетрясения. Классная доска — зелёная, треснувшая пополам, с надписью мелом, выцветшей до тени: «Контрольная по математике. Вариант...» Дальше — не разобрать.

Здесь — привал. Пять минут. Десять. Сколько тело Виктора позволит.

Егор усадил его к стене — под доской, под «Контрольной по математике», спиной к холодному кирпичу. Расстегнул пиджак. Осмотрел рану.

Плохо.

Не смертельно — но плохо. Рана — открылась от ходьбы, от холода, от всего. Края — расползлись, багровые, воспалённые. Кровь — сочилась, не фонтанировала, но — сочилась, постоянно, неостановимо, как песочные часы, как жизнь, как — время, которого не было.

Егор снял рубашку. Разорвал — зубами, руками, тремором, — на полосы. Начал перевязывать.

Руки дрожали.

Не от тремора — от прионов тоже, конечно, но — не только. От страха. От того животного, первобытного, до-человеческого страха, который бывает, когда держишь раненого человека — своего человека — и понимаешь: если не получится, если кровь не остановится, если рана — не затянется, — то этот человек — умрёт. И ты — останешься. С прионами, с голосом в голове, с молочным зубом в кармане и без — него.

Без Виктора.

Егор обматывал. Слой за слоем. Плотно. Бережно. Как пеленают ребёнка. Как бинтуют рану. Как обматывают хрупкое — перед тем, как отправить в путь.

Виктор смотрел на него. Сверху вниз — Егор стоял на коленях. Молча. Без шуток. Без бархата. Смотрел — и в глазах было то, что раньше пряталось за театральностью, за позой, за пиджаком: нежность. Простая. Голая. Как рана без бинта.

— Руки дрожат, — сказал Виктор. Тихо. Не как шутку — как наблюдение. Как — заботу.

— Прионы, — сказал Егор. Не поднимая глаз. Обматывая.

— Не прионы. Страх.

— Не твоё дело.

— Моё. Буквально. Моё тело. Моя рана. Мой страх — твой.

Егор замер. Руки — на повязке. Пальцы — на ткани. Дрожь — видимая, физическая.

— Я не могу тебя потерять, — сказал он. Хрипло. Не глядя. В повязку. В рану. В кирпичную стену за спиной Виктора. — Я уже потерял — всё. Марину. Олега — на три года. Себя. Половину себя. Или — целого себя, а нашёл половину. Не знаю. Не важно. Важно — я не могу. Потерять. Тебя. Не могу. Физически. Как не могу перестать дрожать. Как не могу — не дышать.

Тишина. Две секунды. Три.

Виктор поднял руку. Бледную, измазанную кровью и грязью. Положил — на голову Егора. На волосы. Погладил. Один раз. Медленно. Как гладят — драгоценное.

— Сейчас бы закурить, — сказал Виктор. — Но как хорошо, что я не курю.

Егор — поднял голову. Посмотрел на него.

— Что? — сказал он.

— Сейчас бы закурить, — повторил Виктор. С улыбкой. С той самой — кривой, бледной, без бархата. — Но — не курю. Никогда не курил. Это я у тебя украл. Присказку. Понравилась. Подходит. К моменту. К нам.

Егор смотрел.

«Сейчас бы закурить» — его слова. Нет — Кровожадного. Нет — его. Общие. Слова, которые говорились в темноте, в бессоннице, в провалах памяти, в тех моментах, когда жизнь была невыносима и единственное, что оставалось — присказка, мантра, ритуал. «Сейчас бы закурить» — не о сигарете. О паузе. О вдохе. О маленькой передышке между ужасами.

И Виктор — украл. Взял. Присвоил. Сделал — своим. Потому что — они стали зеркалами. Два сломанных человека, отражающие друг друга: привычки, слова, жесты, страхи. Как олово и свинец в припое — расплавились, смешались, стали одним сплавом.

— Ты, — сказал Егор. И не нашёл слов. Впервые — Егор, который думал словами, который собирал факты, как белка орехи, который знал про метан и сероводород и прионные болезни — не нашёл слов. Потому что то, что было внутри, — не помещалось в слова. Как Пожиратель не помещался в человеческую геометрию. Как любовь не помещается в рот.

Он наклонился. И — прижался лбом ко лбу Виктора. Молча. Секунду. Две. Три.

Виктор закрыл глаза. Выдохнул. Тёплый выдох — на лицо Егора. С привкусом крови и ледяной воды.

— Идём, — прошептал Виктор. — Идём, пока я ещё — материал для романтической сцены, а не для некролога.

«Два сломанных идиота, — сказал Кровожадный. Но — тихо. Без обычной едкости. С чем-то, что Егор отказывался называть умилением. — Два сломанных идиота нашли друг друга в мёртвом мире. Один — с прионами и мной. Другой — с дыркой и пиджаком. И вместе они — что? Что, Егор? Целый? Нет. Двое сломанных не складываются в целого. Но — двое сломанных, которые держатся друг за друга, — не падают. Это — физика. Это — архитектура. Это — единственная формула, которая работает в мире после Конца».

***

Они шли. Час. Два. Ника вела — через руины, через завалы, через скелеты зданий, которые когда-то были школами, магазинами, домами, жизнями. Мёртвый город — бесконечный, как кошмар, как лабиринт, как наказание.

Ника применяла тактику методично, как алгоритм, как программу, как уравнение выживания:

Ложные следы — каждые пятнадцать минут. Окровавленная повязка — на камень, на ветку, на угол здания. В другом направлении. Преследователи — теряли время, проверяя.

Вертикаль — при каждой возможности. По крышам, по стенам, по лестницам разрушенных зданий. Подъём — мучительный для Виктора, каждый раз — стон сквозь зубы, каждый раз — «Я в порядке», каждый раз — ложь, прозрачная, как стекло.

Водные преграды — ручьи, лужи, затопленные подвалы. Холодные. Грязные. Но — спасительные, потому что вода стирала следы, а следы — единственное, что связывало их с преследователями.

Расстояние — увеличивалось. Медленно. Двенадцать культистов — разделились ещё: часть — ушла по ложному следу, часть — потеряла след на крышах. Осталось — восемь. Потом — шесть. Потом — Ника сообщила: «Четыре. Но — ближайшие. Сто пятьдесят метров».

Сто пятьдесят метров — это много в городе, где каждый дом — укрытие, каждый поворот — шанс. Но мало — когда один из вас истекает кровью, другой дрожит от прионов, а дети — семь лет и четырнадцать — уже не бегут, а тащатся.

Соня — молчала. Всю дорогу. Ни слова. Ни звука. На руках Ники — или рядом, держась за металлическую руку, — шла, как маленький солдат, как маленький призрак, как маленькая храбрость, облечённая в тело ребёнка. Миша — в руках. Шпрот — на плече Олега, потому что Ника — несла Соню, и места на плече не было.

Олег — нёс кота и нёс себя. Четырнадцать лет. Босиком. По битому стеклу, по костянке, по обломкам. Ноги — в крови. Лицо — серое, как Пепел, которым его кормили три года. Но — шёл. Сильное имя.

***

Они вышли на окраину. Руины кончались — не резко, а постепенно, как кончается болезнь, как кончается зима, как кончается город: здания — ниже, реже, разрушеннее. Потом — пустошь. Жёлтая трава. Костянка. Серое небо.

И — лес. На горизонте. Тёмный, хвойный, обещающий укрытие.

До леса — километр. Может — полтора. Открытое пространство. Без крыш, без стен, без вертикали. Голый. Как ладонь. Как мишень.

— Последний рывок, — сказала Ника. — Расстояние до укрытия — один километр двести метров. Преследователи — четыре человека, дистанция — двести метров. Время пересечения открытой местности — десять-двенадцать минут при текущей скорости. Вероятность обнаружения — девяносто один процент. Рекомендация: максимальная скорость.

— Виктор? — спросил Егор.

Виктор стоял. Качался. Как маятник. Как дерево на ветру. Лицо — зелёное. Глаза — мутные. Повязка — бурая, пропитанная, тяжёлая. Но — стоял.

— Бегу, — сказал он. Одним словом. Без шуток. Без бархата. Одно слово — как камень, как клятва, как — последнее, что осталось.

И — побежали.

Не побежали. Побежала Ника — с Соней. Побежал Олег — со Шпротом. А Егор и Виктор — пошли. Быстро. Так быстро, как мог Виктор, — а Виктор мог быстрее, чем должен был, быстрее, чем позволяла рана, быстрее, чем позволяла физика, потому что упрямство — не подчиняется физике. Упрямство — вне юрисдикции.

Егор — держал его. Рука — через плечо. Вес — на себе. Шаг — шаг — шаг — шаг. Костянка хрустела под ногами. Жёлтые стебли цеплялись за штанины. Рана в груди — пульсировала в такт шагам. Тремор — бил по запястьям, но Кровожадный гасил его, как гасят огонь — встречным огнём.

Пятьсот метров. Четыреста.

Крик — сзади. Далёкий, но отчётливый. Их увидели.

— Быстрее, — сказал Егор.

— Не... могу... быстрее, — прохрипел Виктор. Каждое слово — как гвоздь. — Это — мой максимум. Это — потолок. Дальше — только горизонтально.

Триста метров. Двести.

Свист. Арбалетный болт — мимо, вправо, в траву. Далеко — двести метров, предельная дистанция для арбалета, точность — никакая. Но — стреляли.

Сто метров. Пятьдесят.

Лес — тёмный, хвойный, густой, — принял их. Как рот. Как пещера. Как — дом. Ветви — сомкнулись над головой. Тени — накрыли. Запах хвои — ударил в лицо, свежий, живой, не пепельный.

Виктор упал. На колени. Потом — на бок. Рука — к животу. Глаза — закатились. Белки — жёлтые.

— Виктор! — Егор — рядом. На коленях. Руки — к лицу. К шее. Пульс — есть. Слабый. Нитевидный. Но — есть.

— Просто... минуту, — прошептал Виктор. — Одну... минуту. В горизонтальном... положении. Потом — встану. Обещаю.

— Обещай молча. Не трать силы.

— Силы... на слова... не тратятся. Силы... на молчание... тратятся. Молчание... — тяжёлое. Слова — лёгкие. Как... перья. Как... бархат.

Он закрыл глаза. Дышал. Тихо. Ровно. Живой.

Ника — рядом, с Соней, с Олегом, со Шпротом. Сканировала.

— Преследователи остановились на границе леса. Не входят. Ждут. Вероятно — подкрепление. Рекомендация: продолжить движение. Глубже в лес. На север. К горам.

Горы. Да. Горы — на горизонте, за лесом, серые, острые, как зубы мёртвого великана. Горы — следующий этап. Горы — дальше. Горы — потом.

Сейчас — лес. Сейчас — Виктор. Сейчас — вдох.

***

Они углубились в лес на три километра, прежде чем Ника объявила привал.

— Преследователи не обнаружены в радиусе пятисот метров. Температура окружающей среды — плюс четырнадцать градусов. Световой день — оставшееся время четыре часа. Рекомендация: укрытие, перевязка, отдых.

Укрытие нашлось: поваленная ель, огромная, с вывороченным корнем, образовавшим стену — земляную, переплетённую корнями, высотой в два метра. Под стволом — пространство, сухое, защищённое, закрытое ветвями сверху и стеной корней сбоку. Как нора. Как берлога. Как бункер — только живой, из дерева и земли, а не из бетона и металла.

Виктор лежал. На хвое. На бордовом пиджаке, который Егор расстелил, как одеяло, — бархат внизу, подкладка — наверх. Виктор протестовал — «Пиджак! На землю!» — но не мог протестовать громко, потому что сил не было.

Соня сидела в углу норы. Молча. С Мишей. Смотрела — на Виктора, на кровь, на руки Егора. Глаза — сухие. Лицо — каменное. Семь лет — а лицо каменное, как у старика, как у солдата, как у человека, который видел слишком много для своего возраста и перестал плакать, потому что слёзы кончились.

Шпрот лежал у её ног. Свернулся клубком. Мурлыкал. Тепло.

Олег — стоял на страже. Снаружи. С палкой — единственное оружие, которое нашёл. Худой, бритый, босой, в обрезках балахона, — не жрец и не мальчик. Что-то — между. Что-то — новое. Что-то, что ещё не определилось, как металл в плавке, как припой на паяльнике, как человек — в процессе становления.

Егор закончил перевязку. Сел. Спиной к корневой стене. Закрыл глаза.

Тремор. Смех — подкатил, короткий, прионный, три секунды. Прошёл.

— Ника, — сказал он. Не открывая глаз. — Сколько нас преследует?

— По последним данным — четыре. Но возможно объединение с группой, ушедшей по ложному следу. Максимальная оценка — восемнадцать. Минимальная — четыре. Наиболее вероятная — двенадцать-четырнадцать.

— Направление?

— Юго-запад. Они обходят лес с юга. Вероятно — ищут выход из леса к горам. Попытаются перехватить.

— Когда?

— При текущей скорости — через шесть-восемь часов. Если ускорятся — через четыре.

Четыре часа. Световой день. Ночь — в лесу. Утро — в горах. Если — доберутся.

Если.

***

Вечер. Сумерки. Лес — потемнел, сгустился, стал — другим. Дневной лес — союзник: укрытие, тень, маскировка. Ночной лес — неизвестность: звуки, шорохи, тени, которые могут быть ветками, а могут — людьми.

Они двинулись. Медленно. Осторожно. Ника — впереди, с Соней, которая шла сама — упорно, молча, держась за металлическую руку андроида. Олег — рядом, со Шпротом, с палкой. Егор и Виктор — сзади.

Виктор шёл.

Шёл — потому что не мог не идти. Потому что впереди — Соня, и её семь лет, и её молчание, и её медведь без лапы. Потому что рядом — Егор, и его дрожащие руки, и его два лица, и его «не могу потерять». Потому что сзади — смерть, и смерть — скучная, однообразная, предсказуемая, а Виктор ненавидел предсказуемость. Потому что — пиджак. Бархатный. Единственная вещь, которую он выбрал сам в мире, где выбирать не из чего. И пиджак — требовал: иди. Не ложись. Не сдавайся. Не будь — предсказуемым.

Он хромал. Сильнее. Правая нога — подволакивалась. Рана — пульсировала при каждом шаге, как метроном, как напоминание, как тиканье часов — отцовских, карманных, которые Егор заводил каждое утро двенадцатью оборотами.

— Ты как? — спросил Егор. В темноте. Шёпотом.

— Иду.

— Это — не ответ.

— Это — единственный ответ, который имеет значение. Иду. Пока иду — живой. Перестану идти — начну умирать. А я — не хочу. Мне ещё — «Фантазёра» петь Соне. И тебе — пиджак показывать. И Олегу — объяснять, почему бархат лучше кожи. И — коту. Коту — ничего не объяснять. Коты — и так понимают.

Он замолчал. Шёл. Хромая. Дыша. Живой.

Егор шёл рядом. И думал — о том, что в мире до Конца были больницы. Стерильные. С врачами, с антибиотиками, с капельницами, с анестезией. С — надеждой на выздоровление, подкреплённой наукой, а не упрямством. В мире до Конца — Виктору сделали бы операцию. Зашили бы рану. Поставили бы капельницу с физраствором и антибиотиками. И через две недели — выписали бы. В бархатном пиджаке. С шуткой на губах.

Но мира до Конца — не было. Был мир после Конца. С мхом вместо антисептика. С тряпками вместо бинтов. С упрямством вместо медицины.

И это — единственное, что у них было.

***

Ночь.

Темнота — полная, густая, физическая. Луна — за облаками. Звёзды — спрятались. Лес — чёрный, как Пожиратель, как тьма в храме, как — нет. Не как Пожиратель. Пожирателя больше нет. Эта тьма — обычная. Просто ночь. Просто отсутствие света.

Но — страшная.

Они шли. Ника видела в темноте — инфракрасное зрение, серия «Тень», военная разработка. Вела — уверенно, точно, как по карте, как по навигатору, как по той части мира, которая ещё работала — механически, электронно, без человеческих слабостей.

Соня споткнулась. Упала. Молча. Встала. Пошла дальше. Миша — в руках. Всегда в руках.

Олег подхватил её. Посадил на плечи. Соня — обхватила его голову руками, прижала Мишу к его бритой макушке, к татуировке жёлтого глаза, — и замерла. Маленькая. Тёплая. Живая.

Олег нёс её, как нёс чашу в храме — осторожно, сосредоточенно, двумя руками. Только чаша — несла смерть, а ребёнок — жизнь. И Олег чувствовал разницу. Всем телом. Всем тем, что было внутри, — не жрецом, а мальчиком. Мальчиком, который нёс другого ребёнка через тёмный лес, потому что — так правильно. Потому что — так делают люди. Настоящие. Не жрецы. Не орудия. Люди.

Шпрот шёл рядом. Одним глазом — в темноте. Уверенно. Коты видят в темноте лучше людей — и лучше андроидов, потому что у котов — опыт. Тысячи лет ночной охоты. Тысячи лет — в темноте, как дома.

Егор и Виктор — сзади. Молча. Плечо к плечу. Рука — на талии Виктора, поддерживая. Виктор — на Егоре, опираясь.

Два зеркала в темноте.

***

Рассвет — серый, тусклый, больной — нашёл их на опушке леса. Перед ними — поле. За полем — горы.

Горы — ближе, чем казалось вчера. Серые, с пятнами зелени, с острыми пиками, с тропами, видимыми даже отсюда — белыми нитями, вьющимися по склонам, как морщины, как шрамы, как маршруты.

Ника сканировала.

— Преследователи — шесть человек. Дистанция — тысяча метров. Приближаются с юго-запада. Скорость — выше нашей. Время контакта — двадцать пять минут.

Двадцать пять минут. Поле — шестьсот метров. Горы — начало подъёма. Тропа.

— Идём, — сказал Егор.

Виктор — не ответил. Стоял. Дышал. Глаза — закрытые. Лицо — серое, как горы, как небо, как мир.

— Виктор?

Глаза — открылись. Мутные. Но — упрямые.

— Иду, — сказал он. Одно слово. Как вчера. Как всегда. Единственное слово, которое имело значение.

Они пошли через поле. Быстро. Быстрее, чем вчера — потому что двадцать пять минут, потому что шесть культистов, потому что поле — открытое, голое, как ладонь.

Костянка — по пояс. Жёлтая, жёсткая, хрустящая. Вымывающая кальций из костей — но медленно, часами, днями. У них не было дней. У них были минуты.

Ника несла Соню. Олег — рядом, со Шпротом на плечах. Егор — с Виктором. Через поле. К горам. К тропе. К — чему? К спасению? К отсрочке? К следующему часу жизни, который — если повезёт — будет не последним?

Пятнадцать минут. Десять. Пять.

Горы — рядом. Тропа — под ногами. Подъём — начался.

И — свист.

Арбалетный болт.

***

Он прилетел откуда-то сзади и справа. Из костянки. Из жёлтой травы, которая скрывала стрелка, как море скрывает акулу, — только верхушки колышутся, только шелест, только — смерть.

Болт.

Маленький, деревянный, с железным наконечником, с оперением из перьев — грубых, серых, не фабричных, а самодельных, привязанных нитью, кривых. Самодельный болт. Из самодельного арбалета. Как тот, что Егор сам мастерил — целую жизнь назад, в лесу, когда впервые вышел из заколоченного дома.

Болт — летел.

И — попал.

В Соню.

В спину. Между лопаток. Маленькую спину — семь лет, тридцать килограммов, мушка над губой. Болт вошёл — тихо, с мокрым хлопком, как камень в воду, как ключ в замок, как — конец в предложение.

Соня — вздрогнула. Не закричала. Не заплакала. Вздрогнула — как от холода, как от удивления, как от того, что бывает, когда маленькое тело получает то, к чему не готово, — боль, которая больше тела, которая больше семи лет, которая больше — всего.

Она повернулась. Медленно. К Нике. Глаза — огромные. Рот — открытый. И в глазах — не боль. Вопрос. Тот вопрос, который задают дети, когда мир делает с ними что-то непонятное: «Почему?»

— Н-ника, — сказала Соня. Первое слово за часы. Тихое. Тонкое. Как нитка. Как волос. Как — жизнь.

Миша — выпал из рук. Упал на камни. Лицом вниз. Пуговичным глазом — в землю.

Соня — упала следом.

Медленно. Как в замедленной съёмке. Как в кошмаре — том, из которого не просыпаются. Колени — подогнулись. Тело — осело. На бок. На камни. На тропу, ведущую в горы, ведущую к спасению, ведущую — никуда.

Болт — торчал из спины. Деревянный. С серыми перьями. Маленький — в маленькой спине.

***

Мир — остановился.

Не метафора — физическое ощущение. Звуки — исчезли. Цвет — исчез. Запах — исчез. Всё, что было реальностью — лес, горы, костянка, культисты, рана Виктора, тремор, прионы, Кровожадный, — всё исчезло, и осталось только это: маленькое тело на камнях. С болтом в спине. С медведем рядом.

Семь лет.

Мушка над губой.

Рисунки углём.

«Ты ночью уходил и смеялся».

Рисунок — два лица. Егора. Два лица, которые она видела, потому что дети видят то, что взрослые прячут.

Шпрот — «Его теперь зовут Шпрот».

Сгущёнка — из банки, ложками, все вместе.

Миша — «На удачу».

Соня.

Соня.

Соня.

***

Что-то сломалось.

Внутри Егора — что-то сломалось. Не треснуло, не согнулось, не — прогнулось. Сломалось. Как стержень. Как ось. Как то, на чём держался человек — целый, с прионами и голосом, но целый, — и теперь — не целый. Не половина. Не — ничего. Что-то другое. Что-то — за пределами.

Он смотрел на Соню. На маленькое тело. На болт. На медведя. И — не видел. Не слышал. Не чувствовал. Был — нигде. Между. В той трещине, где жил Кровожадный, — но глубже. В том месте, куда не доставал ни Егор, ни Кровожадный. В том месте, где — ничего. Только — ярость.

Не горячая. Холодная. Тихая. Абсолютная. Как космос. Как вакуум. Как — смерть.

«Егор, — сказал Кровожадный. И голос — не саркастический, не едкий, не весёлый. Другой. Незнакомый. — Егор. Отдай мне».

Отдай.

Не «я возьму». Не «я захвачу». Не «я украду контроль, пока ты спишь».

Отдай.

Просьба. Первая — настоящая просьба Кровожадного. Не требование. Не ультиматум. Не паразитический захват. Просьба — одного жильца к другому. Одного лица к другому. Одной половины — к другой.

«Отдай мне, — повторил Кровожадный. — Потому что ты — не можешь. Не сейчас. Не после этого. Ты — сломался. Я — нет. Я — никогда не ломаюсь. Я — ломаю. Это моя функция. Это — моя природа. Это — единственное, что я умею. И сейчас — мне нужно ломать. Не тебя. Их. Тех, кто стрелял. Тех, кто попал. Тех, кто убил — маленькую. С медведем. С мушкой».

Пауза.

«Отдай — и я верну. Обещаю. Впервые — обещаю. Не «может быть». Не «если захочу». Обещаю. Как жилец — жильцу. Как — брат».

Егор — не думал. Не решал. Не взвешивал. Впервые в жизни — не анализировал. Не собирал факты, как белка — орехи. Не вспоминал про метан и сероводород.

Он — отпустил.

Не отдал — отпустил. Разжал. Как руку, которая держала поводок, — и поводок — упал. И зверь — рванул.

Кровожадный — вышел.

***

Ника зафиксировала переключение.

Она видела — сенсорами, датчиками, тем, что заменяло ей глаза, — как изменилось тело Егора. Не форма — не было видимой трансформации, не было когтей и клыков, не было — монстра. Было — другое. Тело — то же, но движения — другие. Постановка ног. Наклон корпуса. Положение рук. Лицо — то же, но — другое. Глаза — те же, серые, но — другие. Как будто за стеклом — другой человек. Или — нечеловек.

— Переключение личности зафиксировано, — сказала Ника. Ровно. — Пульс — сто восемьдесят. Адреналин — критический уровень. Тремор — отсутствует. Зрачки — расширены.

Кровожадный — не ответил.

Он двигался — вниз, по тропе, обратно к полю, к костянке, к тем, кто стрелял. Быстро. Не бежал — скользил, как тень, как змея, как то, чем был, — хищник. Чистый. Без примеси Егора, без аналитики, без фактов, без — человечности.

Пять? Шесть? Сколько их — неважно.

Кровожадный нашёл первого — в костянке, за камнем, с арбалетом. Культист в маске. Перезаряжал. Не успел.

Описывать — нельзя. Описывать — не нужно. Есть вещи, которые существуют за пределами описания, за пределами слов, за пределами того, что человеческий язык способен передать, не причинив вреда тому, кто читает. Скажем так: Кровожадный делал то, что умел. То, что было его природой. То, что Егор — три года — пытался не замечать, списывал на самогон и кота.

Пять тел.

Пять — из шести преследователей. Пятый — бежал. Кровожадный — не догнал. Не потому что не мог — потому что пятый был далеко, а тело — Егорово, прионное, больное, — имело пределы. Даже для Кровожадного.

Пять тел. Изувеченных. С вырезанными улыбками — фирменный знак «смеющегося мясника», легенда, байка, страшилка у костра, — оказавшаяся не легендой. Оказавшаяся — Егором.

Егором.

Кровожадный вернулся. К тропе. К группе. К — себе. И — отдал.

Как обещал.

Егор пришёл в себя — на тропе, на коленях, с руками — в крови. Не своей. Чужой. Густой, тёмной, пахнущей железом и смертью.

Он посмотрел на руки. Потом — вниз, на поле. На то, что осталось.

Не стал смотреть.

Виктор — стоял. Рядом. С лицом — белым, не от раны, а от того, что видел. Или — от того, что представлял. Рука — на плече Егора. Тяжёлая. Тёплая.

— Всё, — сказал Виктор. — Всё. Вернулся?

— Вернулся.

— Хорошо.

Ни вопросов. Ни осуждения. Ни — «что ты сделал». Просто — «хорошо».

Олег — стоял. С Соней на руках. С мёртвой Соней на руках. Потому что — кто-то должен был нести, и Олег — нёс. Четырнадцать лет. Бывший жрец. Мальчик, который три года убивал людей чашей Пепла и теперь — нёс мёртвую девочку. Нёс — бережно. Как чашу. Нет — не как чашу. По-другому. Лучше. Как — живую. Хотя — нет.

Болт — Ника вытащила. Аккуратно. Металлическими пальцами. Сказала: «Мгновенная потеря сознания. Повреждение спинного мозга. Смерть наступила в течение тридцати секунд. Болевой синдром — минимальный».

Минимальный.

Минимальный — для неё. Для Сони. А для них — для Егора, для Виктора, для Олега, для Шпрота, — для них болевой синдром был максимальным. Запредельным. Невыносимым.

Шпрот сидел рядом с Олегом. У его ног. Смотрел на Соню одним глазом — зелёным, ярким. И — не мурлыкал. Впервые — не мурлыкал. Молчал. Как Соня. Как — все.

***

Они похоронили её на склоне горы.

Не на вершине — не дошли. На склоне. Под большим камнем, серым, гладким, тёплым от солнца — солнце пробилось через облака впервые за дни, как будто мир — мёртвый, безразличный мир — на секунду — пожалел. Или — заметил. Или — просто так совпало. Случайность, физика, метеорология — не жалость.

Яму — копала Ника. Металлическими руками, без лопаты, без инструментов, — просто руками, вгрызаясь в землю, в камень, в корни, — как машина, которой она была. Но — не как машина. Потому что машина копает ровно, точно, по параметрам. А Ника — копала неровно. Глубже, чем нужно. Шире, чем нужно. Как будто — хотела, чтобы место было — достаточным. Хотя — для маленького тела — любое место достаточное.

Олег положил Соню в яму. Осторожно. На спину. Руки — сложены на груди. Волосы — расправлены. Мушка над губой — маленькая родинка, тёмная точка на бледной коже. Глаза — закрыты. Лицо — спокойное. Как во сне. Как — просто уснула.

Миша — рядом. В руках. Плюшевый медведь без лапы. С пуговичным глазом. Храбрый — Ника говорила. «Миша — храбрый». Ника — говорила. Ника — которой больше нет. Нет — Ника здесь. Ника — стоит. Ника — копала яму. Ника — жива. Или — функционирует. Или — что-то среднее.

Виктор стоял рядом. Рука — в руке Егора. Молча. Крепко. Как якорь. Как молочный зуб. Как пуговица. Как всё, что держит — когда ничего не держит.

Он не шутил. Впервые — не шутил. Стоял — бледный, в бархатном пиджаке, с повязкой на животе, — и молчал. И в молчании — было больше, чем во всех его словах за все дни пути. Больше — чем в «Фантазёре», чем в «одет стильно», чем в «романтика апокалипсиса». В молчании — была правда. Та, которую Виктор прятал за бархатом. Та, которую все прятали — за словами, за шутками, за сарказмом. Правда — что мир жесток. Что дети умирают. Что арбалетные болты — маленькие, деревянные, с серыми перьями — убивают. И что ничего — ничего — ничего — нельзя сделать.

Кроме — стоять. И держать за руку.

Егор стоял. И — плакал. Молча. Без звука. Слёзы — по щекам, по подбородку, на рубашку, на землю. Тремор — бил по рукам, и пальцы дрожали в руке Виктора, и Виктор — сжимал сильнее. Крепче. Как будто мог — удержать. Как будто хватка — заменяла слова, и лекарства, и бога, которого не было, — или был, но — прятался, как Егор в мусорных баках, три года назад, когда Марина рассыпалась в Пепел.

Олег — стоял напротив. По другую сторону ямы. Смотрел вниз — на Соню, на Мишу, на маленькое тело, которое он нёс — три километра, по тропе, по камням, — нёс, и руки его — те руки, которые держали чашу Пепла, которые ударили ножом в алтарь, которые были в крови Виктора, — эти руки несли мёртвую девочку. И — не дрожали. Не тряслись. Были — твёрдыми.

Мальчик — держался.

Шпрот сидел у края ямы. Смотрел вниз одним глазом. И — мяукнул. Один раз. Тихо. Коротко. Как — прощание. Как — «я тут». Как — всё, что мог сказать кот, который не умел говорить, но — чувствовал.

— Соня, — сказал Егор. Хрипло. Голос — ломался, как Олегов, как подростковый, как — слишком тяжёлый для слов. — Соня. Тебе было семь лет. И ты — была храбрее всех нас. Храбрее меня. Храбрее Виктора. Храбрее Ники. Ты — несла медведя через мёртвый мир. И — не жаловалась. Не плакала. Не... — голос оборвался. Пауза. Вдох. Выдох. — Ты рисовала. Углём. На стенах. Пять фигурок, кот, медведь, солнце. Семью. Нашу семью. Которой мы стали — благодаря тебе. Потому что ты — пришла. И — осталась. И — назвала кота Шпротом. И — отдала Мишу на удачу. И... и...

Он не смог продолжить.

Виктор — сжал руку. Молча. Крепко.

Ника засыпала яму. Землёй. Камнями. Тихо. Методично. Как — робот. Как — человек. Как — и то, и другое.

На камне — сверху — Олег нацарапал. Острым камнем по серому камню. Криво. Неровно. По-детски:

«Соня. 7 лет. Храбрая».

Три слова. Имя. Возраст. Характеристика.

Достаточно.

***

После похорон — тишина.

Долгая. Тяжёлая. Как камень на груди. Как — Пожиратель, только без жёлтых глаз. Просто тишина. Просто — горе.

Они сидели. У камня. На склоне горы. Солнце — снова ушло за облака. Серое небо. Серые горы. Серый мир.

Олег сидел рядом с Егором. Плечо к плечу. Молчал. Потом — заговорил.

— Папа.

— Да.

— Тот человек... который убил тех людей... внизу, на поле. Это — ты?

Тишина. Секунда. Две. Три.

— Да, — сказал Егор. — И нет.

— Как — «и нет»?

Егор закрыл глаза. Тремор — бил по рукам. Смех — подкатывал, но не прорывался. Кровожадный — молчал. Ждал.

— Внутри меня, — сказал Егор. Медленно. Подбирая слова, как камни для могилы, — осторожно, точно, по одному. — Внутри меня живёт кто-то ещё. Другой. Он — не я. И — я. Одновременно. Как... как два жильца в одном доме. Один — я. Егор. Который боится. Который думает. Который — помнит пельмени и бормашину. Другой — Кровожадный. Который не боится. Который не думает. Который — делает.

— Делает — что?

Пауза.

— Убивает.

Олег — не отодвинулся. Не вздрогнул. Не — отпрянул. Сидел. Плечо к плечу. Смотрел на камень с надписью «Соня. 7 лет. Храбрая».

— Я тоже, — сказал он. Тихо. — Убивал. Три года. Чашей. Пеплом. Не ножом — но всё равно. Я стоял и смотрел, как люди рассыпаются. И — не чувствовал ничего. Потому что — мне сказали, что это правильно. Что это — свет. Что это — путь. И я — верил. Три года — верил.

— Это — не одно и то же.

— Может быть. А может — и одно. Может — у всех внутри есть Кровожадный. Только у одних он — говорит, а у других — молчит. У меня — молчал. Три года молчал. А потом — в храме — заговорил. И сказал: «Это неправильно. Это — смерть. Это — не путь». И я — услышал.

Егор посмотрел на сына. На мальчика, которого потерял. Которого нашёл. Которого — почти не знал. Четырнадцать лет, три года жрецом, — другой человек. Незнакомец. Но — свой. По крови, по зубу, по пуговице, по — всему.

— Ты — знал о нём? — спросил Олег. — О Кровожадном?

— Не знал. Догадывался. Потом — узнал. Потом — принял.

— Принял — как?

— Как жильца. Как — брата. Как часть себя, которую нельзя вырезать, потому что вырезать — значит вырезать себя. Мы — один дом. Два жильца. Один — боится. Другой — бьёт. Вместе — мы выжили. Вместе — мы нашли тебя.

Олег кивнул. Медленно. Не как ребёнок — как взрослый. Как человек, который понял что-то важное и принял — не разумом, а телом, кожей, тем местом внутри, где живёт понимание.

— А болезнь? — спросил он. — Ника сказала — прионы. Куру. Смех. Тремор.

— Да.

— Это — из-за него? Из-за Кровожадного?

— Да. Он... — Егор замолчал. Подбирал слова. Как камни. Осторожно. — Он ел. Когда я спал. Когда не помнил. Он — охотился. На людей. И — ел. И — заразил тело. Наше тело.

— Ты — умрёшь?

Вопрос — прямой. Детский. Без обиняков. Без смягчения. «Ты — умрёшь?» — так спрашивают дети. Так спрашивают люди, которым три года врали, и они больше не хотят — красивых ответов.

— Да, — сказал Егор. — Не сегодня. Не завтра. Но — да.

Олег — не заплакал. Не отодвинулся. Не — убежал.

Он придвинулся ближе. Плечо — плотнее. Рука — на руку отца. Тёплая. Худая. Живая.

— Тогда — я буду рядом, — сказал он. — Пока — буду рядом. Пока можно.

«Щенок, — сказал Кровожадный. И голос — тише, чем когда-либо. Тише шёпота. Тише мысли. Тише — всего. — Бритый щенок с татуировкой. Сильное имя. Сильный мальчик».

***

Они двинулись в горы.

Вечер — сгущался. Небо — темнело. Воздух — холодел. Горы — принимали: тропа вела вверх, между камнями, между карликовыми соснами, между — прошлым и будущим. Между Соней — и тем, что будет после Сони.

Ника шла первой. Повреждённая, с трещиной в обшивке, с искрящим плечом, с экраном, который мигал жёлтым каждые тридцать секунд — предупреждение, ошибка, сбой. Но — шла. Функционировала. Вела.

Олег — рядом с ней. Со Шпротом на плечах. Босой, в обрезках балахона, с царапинами на ногах от камней и костянки. Но — шёл.

Егор и Виктор — сзади. Как всегда. Плечо к плечу. Рука — на талии. Поддерживая.

Виктор хромал. Сильнее, чем утром. Сильнее, чем вчера. Каждый шаг — усилие. Каждый вдох — цена. Бархатный пиджак — расстёгнут, одна пуговица оторвалась где-то в лесу, вторая — держалась на нитке. Пиджак — изнашивался. Как Виктор. Как — всё.

Но — шёл.

— Знаешь, — сказал Виктор. Тихо. Хрипло. На полувдохе, потому что полный вдох — было больно. — Знаешь, я думал — самое страшное, что может случиться в постапокалипсисе, — это умереть. А оказалось — самое страшное — не умереть. А потерять. Ребёнка. Который — не твой. Который — ничей. Который — просто пришёл. С медведем. И — стал своим.

— Да.

— Она рисовала нас. Пять фигурок. Солнце.

— Да.

— Четыре теперь.

Молчание.

— Четыре, — сказал Егор. — С Никой.

Виктор кивнул. И — не сказал ничего. И это «ничего» — было тяжелее слов.

Они поднимались. Шаг за шагом. Камень за камнем. Тропа — петляла, как мысль, как жизнь, как — всё, что не идёт по прямой. Воздух — холодный, чистый, без Пепла, без запаха смерти. Хвоя. Камень. Ветер.

Шпрот — на плече Олега — мурлыкал. Снова. После похорон — замолчал. Теперь — снова мурлыкал. Тихо. Как маленький мотор. Как маленькое утешение. Как — единственный звук в мире, который не причинял боли.

И Кровожадный — внутри — молчал. Долго. Час. Два. Весь подъём — молчал. И это молчание было — не пустым. Не саркастическим. Не злым. Другим. Тем молчанием, которое бывает после — чего-то. После потери. После — той вещи, которая не помещается в слова.

А потом — сказал.

Тихо. Очень тихо. Тише, чем когда-либо. Тише мурлыканья Шпрота. Тише ветра. Тише сердцебиения.

«Мне тоже жаль, — сказал Кровожадный. — Она была... маленькая».

Егор споткнулся. Остановился. Виктор — рядом, держал.

«Маленькая. С медведем. Она рисовала меня — второе лицо. И не боялась».

Пауза. Длинная. Непривычная.

«Я убил пятерых. За неё».

Голос оборвался. Кровожадный — каннибал, убийца, монстр — замолчал. От горя. Первого. Настоящего.

«Сейчас бы закурить, — сказал он через минуту. Шёпотом. — Но не хочу. Впервые — не хочу».

Егор стоял на горной тропе. С Виктором. С Олегом. С Никой. Со Шпротом. С Кровожадным — внутри. С молочным зубом в кармане. С пуговицей. Без медведя — Миша остался с Соней. В яме. На склоне горы. Под камнем.

«Соня. 7 лет. Храбрая».

Он сделал шаг. Ещё один. Ещё.

Горы — принимали. Тропа — вела. Ветер — дул в спину, как будто подталкивал, как будто говорил: «Иди. Не стой. Не оглядывайся. Иди».

И они — шли.

Четверо. С котом. Без медведя. Без Сони. Без — части себя, которая осталась на склоне, под камнем, под тремя словами.

Но — с надеждой.

Хрупкой. Тонкой. Как нитка. Как волос. Как — жизнь семилетней девочки, оборванная арбалетным болтом.

Но — надеждой.

Потому что — другого не было. Потому что — в мире после Конца надежда — единственная валюта, которая не обесценивается. Единственный наркотик, который не убивает. Единственное топливо, которое не заканчивается.

Надежда — на то, что горы скроют. Что Виктор — дотянет. Что Олег — вырастет. Что Ника — продержится. Что Шпрот — не отстанет. Что Кровожадный — останется тихим. Что тремор — не усилится. Что смех — не вернётся. Что — завтра.

Что — завтра.

И они — шли к нему.

В горы.

В темноту, которая была — просто темнотой.

Без жёлтых глаз.

Без — ничего.

Только — они.

Только — шаги.

Только — дыхание.

Только — жизнь.

Хрупкая. Больная. Прионная. Бархатная. Бритая. Одноглазая. Металлическая.

Но — жизнь.

Их — жизнь.

Единственная.