Chapter 9 of 11

Глава 9. Маячок

Ника нашла его на третий день в горах.

Они остановились на привал — в расщелине между двумя валунами, укрытой сверху выступом скалы, как козырьком. Хорошее место: ветер не задувал, дождь не доставал, а узкий вход позволял обороняться — если бы было чем. Олег развёл маленький, бездымный костёр из сухого можжевельника — этому его научили в культе, и Егор не стал спрашивать, для каких целей жрецов учили разводить бездымные костры. Некоторые вопросы лучше не задавать. Некоторые ответы лучше не знать.

Виктор лежал на расстеленном пиджаке — бордовом, бархатном, уже не роскошном, а потрёпанном, замызганном, с бурыми пятнами крови, которые не отстирывались, потому что стирать было нечем и негде. Лицо — серое, лоб — мокрый, глаза — закрытые. Рана воспалилась. Не сильно — пока не сильно, — но достаточно, чтобы жар начал подниматься к вечеру и спадать к утру, как прилив, как маятник, как обратный отсчёт.

Шпрот лежал у входа в расщелину. Один глаз — зелёный — смотрел наружу, в серые горы, в серое небо. Не мурлыкал. С похорон Сони кот мурлыкал редко — короткими вспышками, как будто вспоминал что-то тёплое и тут же забывал. Или — не мог удержать.

Егор сидел, привалившись к камню, и держал Мишу.

Мишу — плюшевого медведя без лапы, с пуговичным глазом, с протёртым боком, с запахом дыма и детских рук. Мишу, которого Соня прижимала к груди. Мишу, которого Олег забрал из ямы перед тем как засыпать. «Ей — не холодно, — сказал мальчик. — А нам — пригодится. На удачу. Она бы — хотела». И Егор не спорил, потому что Олег был прав, потому что Соня отдала Мишу на удачу ещё в бункере, потому что — мёртвым не нужны медведи. Живым — нужны.

И вот — Ника нашла.

Она сидела напротив Егора, скрестив металлические ноги — жест, который выглядел бы по-человечески, если бы не искры, летевшие из повреждённого плечевого сустава каждые двадцать секунд, как от бенгальского огня. Красные зрачки — на медведе. Экран на груди — мигал жёлтым. Потом — красным.

— Аномалия, — сказала Ника. Ровно. Без эмоций. С тем механическим спокойствием, которое было не спокойствием, а протоколом. — В мягкой игрушке. Радиочастотный сигнал. Низкая мощность. Частота — четыреста тридцать три мегагерца. Диапазон UHF.

Егор моргнул.

— Что?

— Маячок. — Ника протянула руку. Металлические пальцы — к Мише. — Разрешение на извлечение?

Егор посмотрел на медведя. На плюшевого, потрёпанного, одноглазого медведя с протёртым боком. На игрушку мёртвой девочки. На подарок. На удачу.

На — ловушку.

— Извлекай, — сказал он. Голос — плоский. Мёртвый. Как камень.

Ника взяла Мишу. Аккуратно — как брала Соню, как держала ребёнка, как обращалась со всем хрупким, потому что военный андроид серии «Тень» был запрограммирован на уничтожение, но научился — бережности. Парадокс. Ирония. Горькая, как всё в этом мире.

Металлические пальцы вскрыли шов на спине медведя. Синтепон — жёлтый, слежавшийся, пахнущий детством и пылью — полез наружу, как внутренности, как начинка, как правда. Ника раздвинула набивку. Нащупала.

Маленький. Чёрный. Размером с ноготь большого пальца. Гладкий, как таблетка. С крохотной антенной — медной проволокой, свёрнутой в спираль, впаянной в корпус.

— Радиочастотный передатчик, — сказала Ника. — Автономное питание. Литиевая батарея. Ресурс — до двенадцати месяцев при постоянной работе. Сигнал — импульсный, каждые тридцать секунд. Радиус — до пяти километров при прямой видимости. В горах — до трёх.

Она положила маячок на камень. Чёрная таблетка. Крохотная. Ничтожная. Размером с ноготь — и весом с гору.

Тишина.

Долгая. Тяжёлая. Как камень на могиле.

Олег замер у костра. Палка в руке — недогоревшая, с тлеющим концом — замерла в воздухе. Мальчик смотрел на маячок. На чёрную точку на сером камне. И — понимал. Четырнадцать лет, три года в культе, — он знал, что такое маячки. Он знал, как культисты отслеживают беглецов. Он знал — и теперь понимал.

— Они знали, — сказал Олег. Тихо. — С самого начала. Они знали, где мы.

— Утвердительно, — сказала Ника. — С момента присоединения объекта «Соня» к группе. Все перемещения — отслеживались. Бункер. Маршрут к храму. Маршрут от храма. Бункер — повторно. Текущее местоположение.

— Бункер, — сказал Егор. Медленно. Как во сне. Как в кошмаре. — Они нашли бункер — не по следам. По маячку.

— Утвердительно.

— Они знали, что мы придём. Ждали.

— Утвердительно.

— И Соня...

Он не закончил. Не смог. Слово застряло в горле, как болт между лопатками.

Соня несла маячок. Соня — сама того не зная — вела культистов к ним. К бункеру. К Нике. К схемам. К плану. Соня — семилетняя, с мушкой над губой, с рисунками углём — была приманкой. Не жертвой — приманкой. Не случайностью — инструментом.

Инструментом мёртвой девочки.

Мёртвой — потому что инструмент сломался. Не понадобился. Послужил. Отработал.

«Маячок в плюшевом медведе, — сказал Кровожадный. Тихо. Без сарказма. — Даже для меня — чересчур. Кто-то вскрыл шов, вложил чёрную таблетку, зашил обратно. Дал ребёнку. И отпустил. Живая приманка. Идёт, ест, рисует углём, называет кота Шпротом — и всё это время пищит. Каждые тридцать секунд. Пип. Пип. Пип. До болта между лопаток. Семилетний расходный материал с мушкой над губой».

Егор — не шевелился. Сидел. Смотрел на маячок. Чёрная таблетка на сером камне. Размером с ноготь. Весом — с мир.

Виктор открыл глаза. Жар мутил взгляд, но он слышал. Всё. Каждое слово. Каждое молчание между словами.

— Егор, — сказал он. Хрипло. — Маячок. Они — сейчас?

— Сейчас, — ответила Ника вместо Егора. — Сигнал активен. Преследователи — если они в радиусе приёма — знают текущее местоположение группы.

— Уничтожь, — сказал Олег. Быстро. Жёстко. Голосом, который был не мальчишеским — жреческим. Тем голосом, которым он отдавал команды в храме. — Раздави. Сломай. Сейчас.

Ника посмотрела на Егора. Ждала — его решения. Не Олега. Не Виктора. Егора — потому что Егор был центром, осью, вокруг которой вращалась эта нелепая, сломанная, умирающая семья.

— Подожди, — сказал Егор.

Олег дёрнулся.

— Подожди, — повторил Егор. Медленно. — Если уничтожим — они потеряют сигнал. Поймут, что мы нашли маячок. Начнут искать по-другому. Активнее. Злее. Если не уничтожим, а — отведём...

— Ложный след, — сказала Ника. — Тактика: перемещение передатчика в альтернативном направлении. Преследователи следуют за сигналом. Группа — уходит в противоположном.

— Да.

— Куда? — спросил Олег.

Егор посмотрел на горы. На серые склоны, на тёмные ущелья, на пятна зелени — карликовые сосны, кусты, мох. На тропы. Белые нити на серых камнях. Тропы, ведущие вверх, вниз, вдоль хребта, в долины, к ручьям, к...

«К медведям, — сказал Кровожадный. Внутри. Но с такой отчётливостью, что Егор вздрогнул. — К медведям, Егор. Бурым. Которые не любят гостей. Которые защищают территорию. Которые — встретят культистов теплее, чем мы».

Егор не улыбнулся. Не мог. Но идея работала.

— Ника, — сказал он. — Медведи. Бурые. Здесь — есть?

Ника сканировала. Тепловизор, инфракрасный спектр, анализ следов — то, что ещё работало в её повреждённом теле.

— Обнаружены следы Ursus arctos — бурый медведь. Возраст следов — менее суток. Направление — северо-запад, вверх по ущелью. Предположительно — берлога или кормовая зона. Расстояние — один километр восемьсот метров.

— Маячок, — сказал Егор. — Несём туда. Оставляем. Уходим — на юго-восток.

Олег смотрел на отца. В глазах — понимание. И — что-то ещё. Что-то, что было не восхищением, не одобрением, а — узнаванием. Мальчик узнавал в отце — себя. Или — того, кем хотел стать.

— Я отнесу, — сказал Олег.

— Нет.

— Папа. У тебя — тремор. У Виктора — рана. У Ники — двадцать девять процентов. Я — быстрый. Я — лёгкий. Я знаю горы — нас водили на «испытания» в горах. Три дня без еды, без воды, без помощи. Я — справлюсь.

Егор смотрел на сына. На мальчика, которого потерял три года назад — одиннадцатилетнего, с молочными зубами, с велосипедом, с криком «Папа, смотри, я смелый!». На мальчика, который вернулся — четырнадцатилетним, с татуировкой жёлтого глаза на бритой голове, с руками, которые держали чашу Пепла, с глазами, которые видели смерть не один раз, не два, а — системно, ежедневно, как работу.

Другой мальчик. Другой человек.

Но — его.

— Вместе, — сказал Егор. — Идём вместе. Ника — остаётся с Виктором и Шпротом.

***

Они шли по горному ущелью — узкому, тёмному, с отвесными стенами, покрытыми лишайником и мхом. Дно ущелья — ручей, мелкий, ледяной, журчащий по камням. Вода — прозрачная, с рыжеватым оттенком от железа в породе. Холодная — обжигающе, до костей, до зубовной боли.

Они шли по воде. По ручью. Как учила Ника — водная преграда обнуляет запах и стирает следы. Камни — острые, скользкие — резали босые ноги Олега. Егор — в ботинках, но ботинки промокли мгновенно, и холод поднялся по голеням, по коленям, по бёдрам, как ртуть в термометре, как страх — по позвоночнику.

Тремор усилился. От холода, от прионов, от всего. Руки тряслись. Ноги подрагивали. Егор шёл — упрямо, механически, как заводная игрушка, как отцовские карманные часы, которые заводились двенадцатью оборотами и тикали, пока пружина не ослабнет.

Маячок — в кармане Олега. Чёрная таблетка. Пищит. Каждые тридцать секунд. Беззвучный для человеческого уха — но не для приёмника. Не для тех, кто слушает.

— Папа, — сказал Олег. Шёпотом. Дыхание — белый пар в холодном воздухе ущелья. — Расскажи про медведей.

— Зачем?

— Чтобы не думать. О маячке. О Соне. О том, что она несла его всё это время и не знала.

Егор посмотрел на сына. На мальчика, который просил рассказать — как просил три года назад, перед сном, в тёплой кровати, под одеялом: «Папа, расскажи». Только — не сказку. Факты. Потому что Егор не умел рассказывать сказки — он умел рассказывать факты. Марина говорила: «Ты единственный человек, который укладывает ребёнка энциклопедией вместо колыбельной».

— Бурый медведь, — сказал Егор. Тихо. В ритме шагов. В ритме журчания ручья. — Ursus arctos. Самый большой наземный хищник в Евразии. Самцы — до трёхсот килограммов. Иногда — до четырёхсот. Высота в холке — до ста тридцати сантиметров. На задних лапах — до двух с половиной метров.

— Большой.

— Очень. Но — не агрессивный по умолчанию. Не охотник на людей. Медведь нападает — когда защищает. Территорию. Детёнышей. Пищу. Медведица с медвежатами — самая опасная ситуация. Самка не просчитывает риски, не оценивает угрозу, не взвешивает «стоит или не стоит». Увидела — атакует. Инстинкт. Чистый. Без примеси разума. Скорость на коротких дистанциях — до пятидесяти километров в час. Быстрее лошади. Быстрее человека. Быстрее — всего, что может бежать на двух ногах.

— Как Кровожадный, — сказал Олег.

Егор споткнулся. На мокром камне. Удержался — Олег подхватил.

«Мне нравится этот щенок, — сказал Кровожадный. С едва заметным одобрением. — Наблюдательный. Острый. Как нож. Как — нет, не как болт. Плохое сравнение. Не как болт».

— Может быть, — сказал Егор. — Может быть — как Кровожадный. Или — нет. Медведь защищает своих. Кровожадный тоже. По-своему.

— По-своему — это как?

— С вырезанными улыбками.

Олег не вздрогнул. Кивнул. Принял. Как принимал всё — молча, внутренне, тем способом, которому научился за три года в культе: принимать реальность, какой бы она ни была, потому что реальность не меняется от того, что ты её отвергаешь.

— Ещё, — сказал он. — Про медведей.

— Бурый медведь — территориальный. Его территория — до пятисот квадратных километров. Метки — царапины на деревьях, запаховые. Если другое крупное животное заходит на территорию — медведь его прогоняет. Или — убивает. Зависит от размера нарушителя и настроения медведя. Интересно: медведь помнит. У него отличная память. Помнит — где еда, где опасность, где — враг. Если человек однажды причинил ему боль — медведь запомнит. Навсегда. Как — мы. Как — все, кто терял.

— А если мы встретим его? Сейчас?

— Мы идём по воде. Без запаха. Он нас не учует. Медведь полагается на нос — обоняние у него в семь раз острее, чем у собаки. Но вода — глушит. Вода — щит. Если не шуметь, не бежать, не паниковать — он пройдёт мимо. Или — останется в берлоге. Медведь не ищет врагов. Медведь — ждёт, пока враги придут сами.

— Как культисты — к маячку.

— Да, — сказал Егор. — Именно.

Через двадцать минут — запах. Тяжёлый, мускусный, животный. Мокрая шерсть, земля, разложение — характерный запах крупного хищника, который живёт здесь давно и не собирается уходить.

— Стой, — сказал Егор.

Олег остановился. Прислушался.

Тишина. Журчание ручья. Ветер в ущелье — тонкий, свистящий. И — где-то впереди, за поворотом, за камнями — шорох. Тяжёлый. Большой. Как движение чего-то массивного по гравию.

— Здесь, — сказал Егор. — Дальше — нельзя.

Олег достал маячок из кармана. Чёрная таблетка. Размером с ноготь. Пищит — беззвучно для них, оглушительно для приёмника.

Положил на камень. На берегу ручья. Рядом с кучей медвежьего помёта — старого, подсохшего, но свежего. Суточного. Метка. Территория.

Маячок — на камне. Пип. Пип. Пип.

— Идём, — сказал Олег.

Они пошли обратно. По воде. По камням. По ущелью. Быстрее — потому что шорох за поворотом стал ближе, и запах — сильнее, и Егор знал: медведь учуял. Не их — они шли по воде, без запаха. Но — что-то. Присутствие. Нарушение. Тот тонкий, невидимый, но ощутимый разлом в тишине, который создаёт любое живое существо, когда входит на чужую территорию.

Они вышли из ущелья через пятнадцать минут. Мокрые. Замёрзшие. Без маячка.

«Маячок от медведя — к медведю, — сказал Кровожадный. — Круговорот медведей в природе. Даже я не придумал бы такую шутку. Три недели — пип-пип-пип — и мы шли, как приговорённые, которые думают, что свободны».

Егор молчал. Шёл. Нёс тишину — как камень. Как Олег нёс Соню.

***

Они нашли «Приют» на следующий день.

Не «приют» в общем смысле — конкретное место, с конкретным названием, нарисованным красной краской на бетонной стене: «ПРИЮТ». Большими буквами. С восклицательным знаком — выцветшим, но видимым. И — стрелкой вниз.

Бывшая горная метеостанция. Или — горный пост. Или — что-то среднее. Одноэтажное здание из серого кирпича, вросшее в склон горы, с плоской крышей, с антенной — ржавой, согнутой ветром, торчащей как перелом. Окна — забиты фанерой. Дверь — деревянная, тяжёлая, с засовом. Внутри — две комнаты: большая — с печкой, с нарами вдоль стен, с железным столом и тремя стульями; маленькая — кладовка, с полками, с остатками чего-то — банки, коробки, пакеты.

И — люди.

Семь человек. Беженцы. Те, кто ушёл — от культа, от Пепла, от мёртвых городов, — в горы, в «Приют», в надежду на безопасность. Три женщины, двое мужчин, подросток и старик. Грязные, худые, настороженные — но живые. И — мирные. Без оружия, кроме топора и двух ножей. Без масок. Без Пепла. Просто — люди. Уцелевшие.

Старик — Геннадий Петрович, семьдесят два года, бывший учитель географии, с руками, трясущимися от возраста, а не от прионов, — встретил их у двери. С топором. С осторожностью. С вопросами.

— Кто? Откуда? Зачем?

— Егор. Сын Олег. Друг Виктор — раненый. Андроид Ника. Кот Шпрот. Идём — от культа. Нужен ночлег. Один день. Может — два. Потом — уйдём.

Геннадий Петрович смотрел. Долго. Внимательно. Учительским взглядом — тем, который видит сквозь вранье, сквозь позу, сквозь «я делал домашнее задание, просто забыл тетрадь». Видел — Виктора, серого, на плечах Егора и Олега. Видел — Нику, с искрящим плечом и мигающим экраном. Видел — Шпрота, одноглазого, на плече мальчика. Видел — Егора, с тремором, с тёмными кругами, с руками, которые дрожали, как листья на ветру.

И — впустил.

— Один день, — сказал он. — Два — если тихо. Мы здесь — не воюем. Не убиваем. Не кричим. Живём. Тихо. Как мыши. Как те, кто хочет дожить.

— Договорились, — сказал Егор.

Он не знал, что врёт.

***

Первая ночь в «Приюте» была — тёплой.

Не метафорически — физически тёплой. Печка. Дрова — сухие, берёзовые, из запаса, который Геннадий Петрович собирал всё лето. Огонь. Тепло. Стены — кирпичные, толстые, сохраняющие жар. Потолок — низкий, бетонный, не пропускающий ни ветер, ни дождь, ни холод.

Виктора положили на нары. Ника осмотрела рану — воспаление, начальная стадия инфекции. Одна из женщин — Тамара, бывшая медсестра, — принесла спирт. Настоящий. Медицинский. Девяносто шесть процентов. Откуда — не спрашивали. В мире после Конца спирт — ценнее золота, ценнее Пепла, ценнее — всего. И Тамара отдала — просто так. Потому что — раненый. Потому что — нужно. Потому что — так делали до Конца. И после — тоже. Иногда.

Рану промыли. Перевязали. Чистой тканью — простынёй, разорванной на полосы. Белой. Стерильной. После Конца стерильность — роскошь. Эта простыня — была роскошью.

Виктор — открыл глаза. Посмотрел на Тамару. На бинт. На Егора.

— Спирт, — сказал он. Хрипло. С тенью улыбки. — Медицинский. Девяносто шесть. А внутрь — нельзя?

— Нельзя, — сказала Тамара.

— Жаль. Снаружи — жжёт. Внутри — грело бы.

— Виктор, — сказал Егор.

— Что? Я — шучу. Шутка — единственный анальгетик, который не заканчивается. И не вызывает привыкания. Хотя — вызывает. К шутящему. Ты — привык?

— Привык.

— Хорошо. Значит — зависимость. Взаимная. Как припой — олово и свинец. Отдельно — мягкие. Вместе — держат.

Он закрыл глаза. Уснул. Жар — спал от спирта, от перевязки, от тепла. От того, что впервые за дни — крыша, стены, огонь. Не расщелина в камнях. Не лес. Не горная тропа. Дом. Временный, чужой, но — дом.

Егор сидел у печки. Смотрел на огонь. Тремор — утих, в тепле — легче. Шпрот — на коленях, свернулся, мурлыкал. Тихо. Прерывисто. Как радиостанция с плохим сигналом.

Олег — на нарах, напротив Виктора. Спал. Лицо — расслабленное, детское. Во сне — четырнадцатилетний мальчик снова был мальчиком. Не жрецом. Не убийцей. Не выжившим. Мальчиком, который устал и уснул. Просто — так. Как засыпают дети. Когда — безопасно. Когда — тепло. Когда — рядом кто-то, кому можно доверить сон.

Ника стояла у двери. На страже. Не спала — андроиды не спят. Экран мигал жёлтым. Зрачки — красные, тусклые, сканирующие. Двадцать девять процентов. Четыре часа автономной работы — давно прошли. Значит — больше. Значит — Ника обсчиталась. Или — нашла резервы. Или — просто не могла остановиться, потому что остановиться — значит перестать быть, а быть — было важно. Не для себя — для них.

Егор поднялся. Тихо. Не разбудив никого — кроме Шпрота, который мяукнул сонно и снова свернулся. Вышел — не из «Приюта», а — наверх. По железной лестнице, приваренной к стене, — на крышу. Плоскую, бетонную, с трещинами, с лужами дождевой воды, с ржавой антенной, торчащей как палец.

Ночь.

Небо — чистое. Впервые за дни — чистое. Облака ушли. И — звёзды.

Звёзды.

Егор не помнил, когда видел звёзды в последний раз. В мире после Конца небо чаще серое, пыльное, мутное. Пепел — не только порошок, не только наркотик, не только валюта. Пепел — в воздухе. Всегда. Тонкая взвесь — остатки тех, кто стал Пеплом. Миллионы — в воздухе. В каждом вдохе — частица чьей-то жизни. Чьей-то смерти.

Но здесь — в горах, выше облаков, выше Пепла, выше мира — небо было чистым. И звёзды — яркими. Колючими. Древними. Теми, которые светили до Конца и будут светить после — безразличные, холодные, прекрасные.

Егор сел на край крыши. Ноги свесил. Внизу — склон горы, камни, кусты, темнота. Наверху — звёзды. Между — он. Один. С тремором, с прионами, с голосом внутри, с молочным зубом в кармане, с пуговицей, без медведя.

Один — не один.

Скрип лестницы. Шаги — тяжёлые, неровные, с паузами. Дыхание — хриплое, со свистом.

Виктор.

— Ты не должен вставать, — сказал Егор. Не оборачиваясь.

— Не должен, — согласился Виктор. Голос — из-за спины, приближающийся. — Но — встал. Потому что ты ушёл. А я — не могу спать, когда ты ушёл. Привычка. Зависимость. Олово и свинец.

Он сел рядом. Тяжело. С выдохом, в котором было больше боли, чем воздуха. Рука — к животу. Повязка — белая, чистая, Тамарина. Бордовый пиджак — на плечах, как одеяло, как шаль, как всё.

— Звёзды, — сказал Виктор. Посмотрел вверх. — Давно не видел.

— Я тоже.

Молчание. Не тяжёлое — другое. Тёплое. Как печка внизу. Как присутствие. То молчание, которое бывает между людьми, которым не нужно говорить, чтобы быть вместе.

Ветер — слабый, холодный — тронул волосы Егора. У Виктора волос не было — бритый, как Олег, только не по жреческим причинам, а потому что так проще. Так чище. Так быстрее. В мире после Конца — нет парикмахерских. Есть — ножи.

— Виктор.

— М?

— О чём ты мечтаешь?

Пауза. Три секунды. Пять.

— Мечтаю? — Виктор повторил слово, как будто пробовал на вкус. Как будто забыл, что означает. Мечтать. В мире, где следующий час — не гарантия, мечтать — роскошь. Как стерильная простыня. Как медицинский спирт. — Мечтаю... — Он смотрел на звёзды. Откинул голову. Шея — длинная, со шрамом у ключицы, с пульсом, видимым под кожей. — Свобода. Без страха.

— Свобода от чего?

— От всего. От страха — в первую очередь. Знаешь, какой самый частый вкус в моей жизни? Не кровь. Не пыль. Не самогон. Страх. Он — как вода. Везде. В каждом глотке воздуха. В каждом повороте тропы. В каждом шорохе. Я боюсь. Всегда. Каждую секунду. Что рана убьёт. Что культисты найдут. Что ты уйдёшь. Внутрь. Туда, откуда не вернёшься. Что Кровожадный возьмёт — и не отдаст. Что я проснусь, а ты — не ты. Что рядом — тело Егора, но внутри — другой. И я — не смогу различить. Или — смогу, но будет поздно.

Он замолчал. Дышал. Тяжело. Не от раны — от слов. Слова — вышли, и вместе с ними — воздух, энергия, защита. Слова — были честными. Впервые — без бархата, без маски, без театра.

— Моя мечта, — сказал Виктор, — простая. Встать утром. Не от страха — от солнца. Выйти — не в мёртвый мир, а — просто. На улицу. Без арбалета в спине. Без ножа в животе. Без бега. Просто — стоять. Дышать. Не считать секунды до следующей беды. Не ждать удара. Свобода — это когда не ждёшь удара. Когда расслабил плечи. Когда опустил руки. Когда закрыл глаза и не боишься, что откроешь — а мира нет.

Егор слушал. Молча. Смотрел на звёзды — далёкие, холодные, безразличные. Те, которые не ждут удара. Те, которые — свободны. По-настоящему свободны — потому что не живут. Потому что звёзды — это горящий газ, и им не больно. Им не страшно. У них нет Кровожадного.

— Я боюсь, — сказал Егор. Тихо. Не как признание — как диагноз. Как Ника говорит «куру» или «двадцать девять процентов». Факт. Сухой, медицинский, неоспоримый. — Я боюсь, что Кровожадный не вернёт тело. Когда-нибудь — возьмёт — и не вернёт. И я останусь. Внутри. Заперт. Наблюдатель. Как человек в комнате без двери. Всё вижу, всё слышу — но ничего не могу. Мои руки — убивают. Мой рот — смеётся. Мои ноги идут — куда он скажет. А я стою у окна и смотрю. Изнутри. Навсегда.

Виктор повернул голову. Посмотрел на него. Глаза — ясные, несмотря на жар, несмотря на рану, несмотря на всё. Ясные — потому что в них было решение. Не мысль — решение. Готовое. Как ответ на вопрос, который ещё не задан.

— Я буду рядом, — сказал Виктор. Тихо. Просто. Без бархата. — Если он придёт — я тебя верну.

— Как?

— Не знаю. Ещё не знаю. Но — верну. Потому что я знаю, как ты говоришь. Как двигаешься. Как дрожишь — не от прионов, а от страха. Как смотришь — на Олега, на Шпрота, на звёзды. Я выучил тебя. За эти дни. За эти ночи. Наизусть. Как стихотворение. Как формулу. Олово — шестьдесят один процент, свинец — тридцать девять. Температура плавления — сто восемьдесят три градуса. Я знаю. И если вместо тебя будет другой — я узнаю. В первую секунду. И верну. Скажу что-нибудь. Такое — что только ты поймёшь. Что только наше.

— Что?

Виктор улыбнулся. Криво. Бледно. Больно.

— «Сейчас бы закурить», — сказал он. — Это — только наше. Мантра. Пароль. Ключ от двери, за которой ты заперт. Я скажу — и ты услышишь. Даже если изнутри. Даже если за стеклом. Даже если Кровожадный закроет все двери и окна. Я скажу. И ты вернёшься.

«Он наивный, — сказал Кровожадный. Внутри. Тихо. Не зло — задумчиво. — Наивный, раненый, в бархатном пиджаке, верящий, что фраза «сейчас бы закурить» — ключ от двери, за которой — я. Наивный. Глупый. Красивый. И... и, может быть, — прав. Может быть — у каждой двери есть ключ. Может быть — мой ключ — это не нож и не зубы. Может быть — мой ключ — это голос лысого мужика в пиджаке. Который говорит наши слова. И возвращает тебя. Из-за стекла. Из-за меня. К нему. К ним. К — всем».

Егор смотрел на Виктора. На шрамы. На бритую голову. На бордовый пиджак, накинутый на плечи. На руки — большие, грубые, с мозолями, с въевшейся грязью, с чужой кровью под ногтями, — руки бойца, руки предателя, руки человека, который указал на друга и с тех пор не перестал каяться.

На губы — обветренные, треснувшие, бледные.

Он наклонился.

Не быстро — медленно. Как наклоняются к чему-то хрупкому. К цветку. К ребёнку. К ране, которую боишься задеть. Медленно — давая время. Себе — чтобы передумать. Виктору — чтобы отстраниться. Миру — чтобы рухнуть ещё раз и помешать.

Мир не рухнул. Виктор не отстранился. Егор не передумал.

Губы встретились. Неловко. Криво. Два сломанных предмета, которые не подходят друг другу по форме, но подходят по ощущению. По той внутренней геометрии, которая не имеет отношения к углу наклона — а имеет отношение к пустоте, которая заполняется.

Горький. Поцелуй был горьким. Дым, кровь, спирт, пот, страх. Вкус мира после Конца. Не замена. Не компенсация. Следующий вдох после выдоха.

И — вина.

Вина сжала горло. Мгновенно. Как петля. Как рука. Марина — стоматолог, которая говорила «Ты же здоровый мужик, а боишься бормашины!». Марина — которая пахла жасмином. Марина — которая рассыпалась в Пепел на его глазах, с экстатической улыбкой, с рассыпающимися пальцами, с пустым платьем на асфальте.

Марина — которой он обещал. Не словами — наличием кольца на пальце. Обещал — быть. Только с ней. Всегда.

А теперь — губы Виктора. Мужские. Обветренные. Чужие. Не Маринины.

Не — её.

Егор отстранился. Резко. Как от ожога. Как от удара. Отвернулся. Рука — к лицу. К глазам. Пальцы — мокрые. Слёзы.

— Прости, — сказал он. Хрипло. — Прости. Я не —

— Не извиняйся, — сказал Виктор. Тихо. Без обиды. С пониманием, которое было глубже слов, глубже поцелуя, глубже всего. — Не извиняйся. Я знаю. Марина.

— Марина.

— Да. Первый после неё.

— Первый.

— И — вина.

— Вина.

Молчание. Звёзды. Ветер.

— Знаешь, — сказал Виктор. Медленно. Осторожно. Подбирая слова, как Егор подбирал камни для могилы Сони, — по одному, с весом, с уважением. — Знаешь, вина — это когда ты думаешь, что предаёшь мёртвого, потому что живёшь с живым. Я — знаю. Я — Лёшу предал. Живого — не мёртвого. И вина — съела меня. Три года — ела. Как Кровожадный — тела. Только — изнутри. Но — знаешь, что я понял? Вина — не еда. Вина — яд. Который не убивает. Который отравляет. Медленно. По капле. И единственное противоядие — не забыть. А — продолжить. Жить. С виной. Рядом с виной. Не вместо вины. Не вопреки. А рядом. Как ты — с Кровожадным. Два жильца. Один — ты. Другой — вина. И — вместе.

Егор слушал. Не двигался. Пальцы — на лице. Слёзы — на пальцах. Тремор усилился. Или — это не тремор. Это — то, что больше тремора. Что больше прионов. Что больше всего.

— Она бы не хотела, — сказал Виктор. Ещё тише. — Марина бы не хотела, чтобы ты не жил. Чтобы ты не целовал. Чтобы ты засох. Как костянка. Жёлтый. Жёсткий. Мёртвый. Она бы хотела — чтобы ты жил. Пусть — с виной. Пусть — с горечью. Пусть — с дымом и кровью на губах. Но — жил.

Егор опустил руку. Посмотрел на Виктора. На звёзды — за его головой. На мир — под ногами. На всё.

Виктор протянул руку. Ладонью вверх. Открытую. Пустую. Ждущую.

Егор положил свою. Дрожащую. В его ладонь.

Два зеркала. На крыше. Под звёздами. В мире после Конца.

И — тишина. Тёплая. Как печка внизу. Как — дом.

***

Они прожили в «Приюте» два дня.

Два дня тишины, тепла, покоя. Два дня — как передышка между ударами. Как вдох между болью и болью. Как пауза в кошмаре, когда кошмар отступает, не потому что закончился, а потому что набирает силу для следующего удара.

Виктор — лежал. Спал. Просыпался. Шутил — слабо, хрипло, но шутил, потому что перестать шутить для Виктора было равносильно перестать дышать. Тамара меняла повязки. Промывала спиртом. Жар — спадал, но не уходил. Как облака — отступали, но не исчезали.

Олег помогал Геннадию Петровичу. Таскал дрова. Чинил забор — вокруг «Приюта» был забор, символический, деревянный, из кольев и проволоки, — не защита, а заявление: «Здесь — люди. Здесь — граница». Олег чинил его — молча, сосредоточенно, вбивая колья камнем, натягивая проволоку, — и в этой работе было что-то целительное. Руки, которые держали чашу Пепла, теперь — держали колья. Руки, которые убивали, — строили. Не подвиг. Не искупление. Просто — другое применение. Другая функция. Другой выбор.

Ника стояла на крыше. Сканировала. Двадцать четыре часа в сутки — красные зрачки обшаривали горы, ущелья, тропы. Искала — культистов. Не находила. Маячок — работал. Культисты — ушли за сигналом. К медведю. К берлоге. К тому, что их ждало.

Шпрот лежал у печки. Мурлыкал. Грел бок. Ел — Тамара давала ему варёную рыбу, маленькими кусочками, и кот ел — медленно, аккуратно, с достоинством.

Егор — считал приступы.

Четыре. Пять. Четыре. Пять.

Смех — прионный, непроизвольный, жуткий — приходил волнами. Утром — два. Днём — один-два. Вечером — один. Каждый приступ — тридцать секунд, минута. Тело выгибалось, руки тряслись, лицо кривилось в гримасе, которая была не улыбкой, а судорогой. Смех — без веселья. Смех — как симптом. Как боль. Как — приговор.

Геннадий Петрович видел. Первый приступ — у печки, при всех. Егор засмеялся — хрипло, страшно, с закрытыми глазами, со слезами на щеках, — и старик отшатнулся. Потом — подошёл. Положил руку на плечо. Тяжёлую, старческую, дрожащую от возраста.

— Болезнь? — спросил.

— Болезнь, — ответил Егор. Когда приступ прошёл. Утирая слёзы. — Куру. Прионная.

— Лечится?

— Нет.

— Сколько?

— Месяцы.

Геннадий Петрович кивнул. Не отстранился. Не отвернулся. Кивнул — и ушёл. Принёс чай — из сушёных ягод, горячий, кислый, с запахом леса и лета. Поставил перед Егором.

— Пей, — сказал. — Пока — пей.

Пока.

Одно слово. Единственно честное. Не «будет хорошо». Не «выздоровеешь». Не ложь. «Пока» — правда. Пока — жив. Пока — пей. Пока — дыши. Потом — будет потом.

Ника диагностировала снова. На второй день. Утром. Подошла к Егору — тихо, как только андроид может подойти тихо, — и сказала:

— Куру. Вторая стадия. Прогрессия ускоренная. Тремор — постоянный. Приступы непроизвольного смеха — четыре-пять в сутки. Координация — снижена на тридцать четыре процента. Прогноз — от трёх до шести месяцев при текущей скорости прогрессии.

Егор кивнул. Знал. Слышал раньше — в бункере. Четыре месяца. Год. Теперь — три-шесть. Сужается. Как ущелье. Как горло. Как — время.

— Спасибо, Ника.

— Рекомендация: снижение физических нагрузок. Регулярное питание. Отдых. Стресс ускоряет прогрессию.

— Я постараюсь избегать стресса. В мире после Конца. С культистами за спиной. С каннибалом в голове. С раненым на руках. Постараюсь.

— Сарказм зафиксирован. Рекомендация остаётся в силе.

«Она серьёзная, — сказал Кровожадный. — Робот — серьёзная. Как доктор. Как смерть. Серьёзная и неизбежная. И — права. Ты умираешь, Егор. Мы умираем. Наше тело — то, которое я кормил по ночам, которое я использовал, которым я наслаждался, — это тело заканчивается. По моей вине. Потому что я ел. Потому что я жрал. Потому что мне нравилось. И — вот. Прионы. Куру. Три-шесть месяцев. Справедливо? Может быть. Наказание? Может быть. Но... мне жаль. Не себя. Тебя. Потому что ты не ел. Ты не знал. Ты спал. А я ел. И теперь ты умираешь. За мои ужины. За мои пиршества. За мой голод. Несправедливо. Даже по моим меркам».

***

На третий день — они пришли.

Двадцать три. Ника увидела их первой — с крыши, на рассвете, когда серое небо только начинало светлеть.

— Двадцать три боевика, — сказала Ника. Спустилась с крыши. Подошла к Егору. — Вооружены. Арбалеты, холодное оружие, у двоих — огнестрельное, предположительно самодельное. Направление — с северо-запада. Расстояние — шестьсот метров. Скорость приближения — пять километров в час. Время контакта — семь минут.

Семь минут.

Егор стоял. Смотрел на Нику. На красные зрачки. На мигающий экран.

— Они не пошли за маячком, — сказал он.

— Утвердительно. Или — часть пошла, часть — нет. Или — обнаружили отсутствие группы по визуальным признакам и изменили маршрут.

Семь минут. Двадцать три боевика. Против четверых. Одного с тремором. Одного с ножевой раной. Одного четырнадцатилетнего. Одного с двадцатью девятью процентами.

И — семерых жителей «Приюта». Геннадий Петрович. Тамара. Остальные — женщины, подросток, мужчины. С топором и двумя ножами.

— Уходим, — сказал Егор.

— Куда? — спросил Олег. Босой, в обрезках балахона, с палкой. Готовый.

— Вверх. По тропе. В горы. Глубже.

— А «Приют»?

Егор посмотрел на Геннадия Петровича. Старик стоял у двери — с топором, с трясущимися руками, с глазами, в которых было понимание.

— Они идут за нами, — сказал Егор. Старику. Честно. — Не за вами. За нами. Если мы уйдём — они пройдут мимо.

— А если — нет? — спросил Геннадий Петрович.

— Тогда... — Егор замолчал.

— Тогда — мы здесь, — сказал старик. — С топором. И — двумя ножами. И стенами. И упрямством. Иди, мальчик. Иди — и уводи их. От нас.

Они ушли. Быстро. Через заднюю дверь — кладовка, окно, склон горы. Егор нёс Виктора — снова, опять, как всегда. Виктор — слабый, бледный, но шёл. «Иду» — единственное слово. Ника — с Олегом. Шпрот — на плече мальчика.

Но — не успели уйти далеко.

Культисты разделились. Часть — к «Приюту». Часть — за ними. Восемь — загнали группу в узкое ущелье. Тупиковое. С отвесными стенами и одним выходом. Ловушка.

Восемь — вошли в ущелье. Арбалеты нацелены. Ножи обнажены.

Егор стоял. Перед Виктором, перед Олегом, перед Шпротом. Щитом. Стеной. Телом — больным, дрожащим, прионным, — но телом.

Ника — рядом. Двадцать девять процентов. Экран — красный. Зрачки — яркие. Готовая.

— Нечистый, — сказал один из культистов. Без маски. С лицом пустым, стёртым, как камень. — Ты убил Властелина. Ты уничтожил Сердце. Ты заплатишь.

— Властелин был паразитом, — сказал Егор. Спокойно. С тремором, но спокойно. — Пожиратель. Демон. Он ел ваши души. Не спасал — ел. Каждый обряд — убийство. Каждая порция Пепла — человеческая жизнь. Вы кормили его. Собой. И не знали.

— Ложь, — сказал культист.

— Правда. Спросите вашего бывшего жреца. — Егор кивнул на Олега. — Моего сына. Который три года проводил обряды. И увидел правду. И отрёкся.

Культисты смотрели на Олега. Мальчик стоял. Босой, в обрезках балахона, с палкой, с котом на плече. Худой. Маленький. Но — стоял.

— Я был жрецом, — сказал Олег. Голосом, который не дрожал. — Три года. Я видел Властелина. Я говорил с ним. И я говорю вам: он был голодом. Бесконечным голодом. Он не любил вас. Не спасал. Не ждал. Он ел. А вы кормили.

Тишина. Секунда. Две.

Культист шагнул вперёд. С ножом.

И — Кровожадный взял контроль.

Не попросил — взял. Как раньше. Потому что — нож. Потому что — Олег. Потому что — восемь против четверых, и времени на «отдай» — нет.

Но — не так, как раньше. Не провал. Не темнота. Не исчезновение Егора. Егор остался. Внутри. За стеклом. Видел — всё. Слышал — всё. Чувствовал — всё. Но — не управлял. Наблюдал. Как Виктор предупреждал. Как боялся.

Кровожадный работал. Быстро. Жестоко. С улыбкой — вырезанной на лице, не ножом — мышцами, нервами, той частью мозга, которая отвечала за радость убийства. Улыбка «смеющегося мясника» — легенда, байка, — правда.

Ника — рядом. Двадцать девять процентов — но двадцать девять процентов «Тени» — это восемь рук обычного бойца. Она билась — молча, точно, без лишних движений, каждый удар — в цель, каждый блок — вовремя.

Восемь — стали шесть. Шесть — четыре. Четыре — два. Два — ноль.

И — снаружи — крики. Крики из «Приюта». Культисты — пятнадцать оставшихся — не прошли мимо. Увидели «Приют». Увидели людей. Увидели жертв.

Геннадий Петрович. Тамара. Подросток. Женщины. Мужчины. С топором и двумя ножами.

Против пятнадцати.

Кровожадный отдал контроль. Как обещал. Как в прошлый раз.

Егор пришёл в себя — с руками в крови. С улыбками на мёртвых лицах вокруг. С привкусом чужого во рту.

И — крики. Далёкие. Страшные.

— Бежим, — сказал Егор. — Прочь. К реке. Вниз.

Не к «Приюту». Не спасать. Потому что — пятнадцать. Потому что — Виктор. Потому что — Олег. Потому что невозможно спасти всех.

И — вина. Ещё одна. В коллекцию.

Они бежали.

***

Позже — на следующий день — они вернулись. Издалека. Осторожно. Ника сканировала: культисты ушли. «Приют» — стоял. Целый. С кровью на пороге. С — потерями.

Трёх человек не стало. Двоих мужчин и подростка. Убиты. Культистами. Теми, которые пришли за Егором. За «нечистым». За «смеющимся мясником».

Геннадий Петрович стоял у двери. С топором — окровавленным. С лицом — серым. С глазами — мёртвыми. Не физически — внутри. Тот свет, который был — учительский, спокойный, мудрый, — погас.

— Уходи, — сказал он. Егору. Тихо. Без злости. С чем-то хуже злости — с усталостью. — Уходи. «Смеющийся мясник». Мы слышали. Они кричали — пока искали вас. Кричали: «Смеющийся мясник! Отдайте мясника!» И мы не знали. Не понимали. А потом — ты вернулся. С кровью. С улыбкой. И мы — поняли.

— Я не —

— Уходи. — Голос старика — твёрдый. Как камень. Как надпись на камне. — Ты принёс смерть в наш дом. Не ты виноват. Они виноваты. Но ты — причина. Уходи. И не возвращайся.

Егор смотрел на старика. На топор. На кровь — на лезвии, на руках, на пороге. На Тамару — за спиной Геннадия Петровича — с красными глазами, с трясущимися губами.

— Мне жаль, — сказал Егор.

— Мне тоже, — сказал старик. — Мне тоже, мальчик. Иди.

Они ушли.

В горы. В холод. В ничто.

«Смеющийся мясник, — сказал Кровожадный. Тихо. С горечью. — Моя репутация — наша проблема. Мои улыбки — наш приговор. Мои зубы — наш билет в одиночество. Ирония, Егор. Горькая, чёрная, прионная ирония. Я убиваю — чтобы защитить тебя. А они — изгоняют — потому что я убиваю. Замкнутый круг. Змея, кусающая свой хвост. Только змея — это мы. И хвост — тоже мы. И укус — тоже. Сейчас бы выпить, но белка рядом».

Егор — не улыбнулся. Не мог. Но услышал. Новую присказку. Не «закурить» — «выпить». Не «я не курю» — «белка рядом». Белка — намёк. На Кровожадного. На зверя внутри. На ту «белку», которая приходит к алкоголикам, — только его белка была не алкогольной, а прионной. Каннибальской. Настоящей.

«Сейчас бы выпить, но белка рядом».

Присказка. Мантра. Ритуал. Новая. Обновлённая. Как Кровожадный. Который менялся. Который уже не был тем, кем был в начале. Не только голод. Не только зубы. Что-то другое. Что-то почти человеческое. Почти горькое. Почти живое.

***

Переправа.

Река — горная, быстрая, ледяная. Не ручей — река. Широкая — метров двадцать. Глубокая — по пояс, по грудь, неизвестно. Течение — сильное, видимое глазом: вода неслась, пенилась, билась о камни, грохотала, как война, как жизнь, как всё, что не стоит на месте.

Переправа — единственный путь. За рекой — другой склон, другое ущелье, другой шанс.

Ника вошла первой. Андроид — тяжёлая, металлическая, устойчивая. Течение — било по ногам, по обшивке, по повреждённому суставу. Ника шла — медленно, выверенно, каждый шаг — как расчёт, как уравнение.

Вода — по колени. По пояс. По грудь.

— Глубина — метр двадцать в центре, — сказала Ника. Из воды. Красные зрачки — над поверхностью. — Течение — два метра в секунду. Дно — каменистое, неровное. Рекомендация: переправа по одному. Верёвка — если доступна.

Верёвки не было. Был трос. Тот самый стальной трос, которым связывали Нику в бункере. Олег взял его — предусмотрительно, как берут всё, что может пригодиться.

Ника закрепила трос на камне — на том берегу. Вернулась. Закрепила на этом. Натянула.

Олег — первый. Со Шпротом в рюкзаке — кот шипел, мяукал, царапал, но сидел. Олег шёл по дну, по камням, держась за трос, вода — по грудь, по шею, ледяная, — мальчик шёл и не останавливался. Вышел на том берегу. Мокрый. Синий. Живой.

Егор — второй. С Виктором. Потому что Виктор не мог сам. Потому что рана, и жар, и слабость, и пиджак. Бархатный пиджак, мокрый, тяжёлый, тянущий вниз, как якорь, как камень, как всё, от чего не хочешь отказаться, даже когда оно тянет на дно.

Они шли вместе. Одной рукой — за трос. Другой — друг за друга. Вода — по пояс, по грудь, по горло. Течение — сбивало. Камни — скользкие, подвижные. Тремор усиливался от холода, и руки соскальзывали с троса, и Егор сжимал сильнее, и Виктор сжимал сильнее, и вместе — держались. Как припой. Как всегда.

Вышли. На том берегу. Рухнули. В камни. В грязь. В жизнь.

Ника — последняя.

Она вошла в реку — уверенно, как входила в бой. Тяжёлая. Металлическая. Устойчивая.

Но — река была сильнее.

Посередине — камень. Подводный. Скользкий. Невидимый. Нога — повреждённая, с трещиной в суставе — наступила. Соскользнула. Ника потеряла равновесие. На мгновение — одно мгновение — металлическое тело наклонилось. Течение ударило. В бок. В повреждённый бок, в трещину обшивки, в слабое место.

Ника упала.

Течение подхватило. Понесло. Вниз. По реке. Мимо камней, мимо берега, мимо них.

— Ника! — крикнул Олег.

— НИКА! — крикнул Егор.

Металлическое тело — в воде. Красные зрачки — мелькнули. Рука поднялась над поверхностью. На мгновение. Потом — вода забрала. Понесла. Дальше. За поворот. За камни. За видимость.

Тишина.

Грохот воды. Шум течения. И — тишина.

Ники не было.

Олег стоял на берегу. Мокрый. Босой. С рюкзаком, из которого торчала рыжая голова Шпрота. Стоял — и смотрел. Вниз по реке. Туда, где вода уносила всё.

— Она... — начал Олег.

— Нет, — сказал Егор. Быстро. Жёстко. — Нет. Ника — андроид. Серия «Тень». Военная разработка. Она водонепроницаемая.

— Но —

— Водонепроницаемая, Олег. Вода ей не страшна. Её унесло. Не утопило. Унесло. Она встанет. Внизу. Где течение ослабнет. Встанет — и найдёт нас. Она андроид. У неё координаты. Навигация. Программа.

— А если повреждения? Двадцать девять процентов...

— Она встанет.

Егор говорил уверенно. Как говорят факты. Как рассказывают про бурых медведей, про температуру плавления припоя, про анкерную вилку в часовом механизме. Факты не лгут. Факты не утешают. Факты просто есть.

Но внутри — за фактами — за уверенностью — за «водонепроницаемая» — был страх. Тот самый. Виктор говорил — самый частый вкус. Страх — что Ника не встанет. Что двадцать девять процентов не хватит. Что река сильнее металла. Что — потеря. Ещё одна. После Сони. После «Приюта». После всего.

Но — факты. Ника — водонепроницаемая. Ника — серия «Тень». Ника — военная разработка. Ника — встанет.

Егор верил фактам. Потому что больше верить нечему.

«Железная девочка в реке, — сказал Кровожадный. Тихо. С горечью. — Плюшевый медведь с маячком. Мёртвая семилетняя. Раненый рыцарь в пиджаке. Бритый мальчик-жрец. Одноглазый кот. И каннибал с прионами. Группа. Семья. Цирк. Ковчег. Называй как хочешь. Мы теряем по одному. По штуке. По кусочку. Как Пожиратель жрал души. Только он насыщался. А мы — нет. Мы теряем и не насыщаемся. Теряем — и становимся легче. Не в хорошем смысле. В том, в котором пустота — лёгкая».

***

Дни слились.

Трое. Четверо — со Шпротом. Без Ники. В горах. Ущелья, тропы, камни, карликовые сосны, ветер. Холод. Серое небо. Жёлтая костянка — даже здесь, на высоте, пробивалась через камни, упрямая, ядовитая, бессмертная.

Виктор — хуже. С каждым днём. Жар не спадал. Поднимался. Рана — воспалённая, красная, горячая на ощупь. Без антибиотиков. Без спирта. Без Тамары. С тряпками вместо бинтов. С мхом вместо антисептика. С надеждой вместо медицины.

Он шёл — потому что шёл. Потому что — «иду». Одно слово. Единственное. Но шёл медленнее. И чаще останавливался. И чаще молчал. И это пугало больше всего. Молчащий Виктор — как молчащий Шпрот после похорон Сони. Как отсутствие. Как предупреждение.

Но — иногда — шутил. Коротко. Слабо. Как огонёк, который то вспыхивает, то гаснет.

— Знаешь, — сказал он однажды вечером. У костра. В ущелье. Олег спал. Шпрот — на коленях Олега. Егор — рядом с Виктором. Плечо к плечу. — Знаешь, если бы мне сказали — до Конца, — что самый романтический опыт в моей жизни будет — в горах, с мужчиной, с прионами, с каннибалом в голове, с одноглазым котом, — я бы... — он закашлялся. Долго. Потом — тихо: — Я бы поверил. Потому что — это очень в моём стиле.

Егор улыбнулся. Впервые за дни. Криво. Больно. Но — улыбнулся.

И запел. Тихо. Хрипло. Фальшиво. Не голос — шёпот с мелодией.

— «Фантазёр, ты меня называла...»

Виктор открыл глаза. Посмотрел. И — подхватил. Хрипло. Слабо. Одним словом из пяти. Но — подхватил.

«Фантазёр».

Песня, которую Виктор пел у костра — целую жизнь назад, в поселении у Кости. Песня из мира до Конца. Из мира, где были радио, и телевизоры, и дискотеки, и люди. Много людей. Так много, что можно было — терять и не замечать.

Теперь — двое. Поют «Фантазёра». В горах. В ущелье. У костра из карликовой сосны. С одноглазым котом и спящим мальчиком.

Олег проснулся. Посмотрел — сонно, мутно. Услышал. И не сказал ничего. Лёг обратно. Закрыл глаза. И — улыбнулся. Во сне. Четырнадцатилетней улыбкой мальчика, который слышит, как поют взрослые, и знает — пока поют — безопасно.

***

Олег спросил ночью. У другого костра. Через два дня. Виктор спал, в жару, под пиджаком. Шпрот — у его ног, грел. Темнота — полная, густая, горная.

— Папа.

— Да.

— Банка с зубами. Мне Ника рассказала. Ещё в бункере. Я спросил — а она рассказала. Про тела. С вырезанными улыбками. Про банку. С зубами. Про «смеющегося мясника».

Егор замер. Тремор ударил по рукам. Сильнее обычного. Не от прионов — от слов. От правды, которая шла к нему, как культисты, — неотвратимо.

— Да, — сказал он.

— Это Кровожадный.

— Да.

— Он собирал зубы.

— Да.

— Зачем?

Тишина. Огонь трещал. Искры летели вверх — в темноту, в небо, в пустоту.

— Не знаю, — сказал Егор. Честно. — Я не помню. Это он. Не я. Он делал. Я спал. Он собирал. Я просыпался. И не знал.

— Но — теперь знаешь.

— Теперь — знаю.

— И что ты чувствуешь?

Вопрос. Детский. Прямой. Тот вопрос, который взрослые не задают — потому что боятся ответа. А дети — задают — потому что не боятся.

— Ужас, — сказал Егор. — Стыд. Отвращение. И — принятие. Потому что — нельзя вырезать. Нельзя отделить. Он — я. Я — он. Два жильца. Один — с зубами. Другой — с виной. И вместе мы — одно тело. Одни руки. Одни — зубы.

Олег долго молчал. Смотрел в огонь. Лицо — освещённое пламенем, с тенями, с татуировкой, с возрастом, который был больше четырнадцати.

— Я понимаю, — сказал он. Наконец. Тихо. — Я понимаю. Потому что — у меня тоже. Не Кровожадный. Но — то, что я делал в культе. Чаша. Пепел. Лица людей, которых я превращал. Они улыбались. Перед смертью. Как ты. Как он. Улыбка — последнее, что остаётся. И первое, что забирает. Я понимаю, папа. Не прощаю — потому что нечего прощать. Ты не виноват. Он не виноват. Вы не виноваты. Виноват мир. Который кончился. И заставил всех нас стать тем, чем мы не хотели быть.

Егор смотрел на сына. На мальчика. На мужчину. На человека, которого он потерял и нашёл. И впервые — узнал.

«Сильное имя, — сказал Кровожадный. Шёпотом. — Сильное имя. Сильный мальчик. Бритый щенок с мудростью старика. И его зубы — молочные — в моём кармане. Ирония. Горькая. Чёрная. Наша».

Егор протянул руку. Положил на плечо Олега. Тяжёлую. Дрожащую. Отцовскую.

Олег не отстранился. Придвинулся. Плечо к плечу. Как раньше. Как после похорон Сони. Как — всегда.

Двое. Отец и сын. У костра. В горах. В мире после Конца.

С банкой зубов — где-то в прошлом. С молочным зубом — в кармане. С будущим — где-то впереди.

***

Ника нашла их через четыре дня.

Появилась — из-за камня. Молча. Без предупреждения. Как призрак. Как машина. Как Ника.

Мокрая. Ржавая. С водорослями на плечах. С повреждённой рукой — висящей, как плеть. С экраном — мигающим красным, не жёлтым. С зрачками — тусклыми, едва заметными.

Но — на ногах. Стоящая. Функционирующая.

— Ника! — крикнул Олег. Вскочил. Побежал. Обнял — металлическое тело, мокрое, холодное, ржавое. Обнял — как обнимают живое. Потому что для них Ника была живой. Была частью. Была семьёй.

Ника не обняла в ответ. Повреждённая рука не поднималась. Рабочая — легла на голову Олега. На бритую макушку. На татуировку жёлтого глаза.

— Статус: функционирование в аварийном режиме, — сказала Ника. Ровно. — Боеспособность — четырнадцать процентов. Повреждения: правый плечевой сустав — нефункционален. Трещина в левой ноге. Утрата герметичности корпуса — сорок процентов. Программное обеспечение — стабильно. Навигация — работает. Время автономной работы — неизвестно.

— Ты жива, — сказал Олег. Просто. Как факт.

— Утвердительно.

Виктор — с камня, на котором лежал — мокрый, серый, трясущийся — сказал:

— Добро пожаловать обратно, железная леди. Мы тут без тебя... как без рук. Буквально — у тебя одна не работает, у нас — у всех.

Ника посмотрела на Виктора. Красные зрачки — тусклые, сканирующие.

— Состояние Виктора: критическое. Температура тела — тридцать восемь и семь. Рана инфицирована. Рекомендация: антибиотики. Немедленно.

— Антибиотиков нет, — сказал Егор.

— Альтернатива: мёд, чеснок, тысячелистник. Природные антисептики.

— Мы в горах, Ника. Здесь нет мёда. Нет чеснока. Нет ничего.

Пауза.

— Рекомендация обновлена: движение на восток. Снижение высоты. Лесная зона. Там — ресурсы.

Егор посмотрел на Виктора. На серое лицо. На мокрую повязку. На закрытые глаза — Виктор снова отключился, на полуслове, на полувдохе.

— Идём на восток, — сказал Егор.

Они двинулись. Все. Ника — повреждённая, ржавая, с висящей рукой — но идущая. Олег — со Шпротом. Егор — с Виктором. Как всегда. Как — единственно возможно.

«Сейчас бы выпить, — сказал Кровожадный. Тихо. Устало. Впервые — устало. — Но белка рядом. И белка — устала. И белка хочет спать. И белка впервые не голодна. Впервые за всю жизнь — не голодна. Потому что сытость — это не еда. Сытость — это когда рядом кто-то. Кто не боится. Кто знает. Кто принимает. Сытость — это бритый щенок, который говорит «я понимаю». Сытость — это лысый мужик в пиджаке, который говорит «я буду рядом». Сытость — это...»

Он замолчал.

И они шли.

Четверо. С котом. С андроидом. Без медведя. Без Сони. Без приюта.

Но — вместе.

Вместе — и живые.

Пока.