Двадцать четвертый стул, или Непобедимый Воробьянинов

Брильянты мадам Петуховой, как известно каждому культурному человеку, превратились в клуб железнодорожников. Клуб стоял и поныне, с колоннами, с буфетом, где подавали бутерброды с засохшим сыром, и с радиолой, игравшей по вечерам фокстрот «Утомленное солнце».

Ипполит Матвеевич Воробьянинов этого клуба не видел. После той ночи на крыше, после бритвы, после всего — он исчез из поля зрения общественности, растворился, как кусок рафинада в стакане. И напрасно, граждане, вы думаете, что история предводителя дворянства на этом закончилась.

Она только начиналась.

Дело в том, что гамбсовский гарнитур состоял из двенадцати стульев. Это знали все. Но мало кто помнил, что помимо двенадцати стульев мастер Гамбс изготовил для генеральши Поповой еще и парный гарнитур — на двадцать четыре предмета — к свадьбе ее племянницы. И вот об этом-то обстоятельстве Ипполиту Матвеевичу поведал человек, с которым он свел знакомство в самом неожиданном месте.

В очереди за керосином.

Человек был мал ростом, лыс и носил пенсне на черном шнурке. Пенсне, впрочем, было без одного стекла — для солидности.

— Вы, я вижу, человек бывалый, — сказал незнакомец, оглядев рваное пальто Воробьянинова и его трагические глаза. — А не желаете ли совершить одно дельце? Верное, как банковский билет. Чистое, как слеза.

Ипполит Матвеевич вздрогнул. Слово «дельце» вызвало у него мучительную судорогу — так у битой собаки дергается лапа при одном виде палки. Он уже знал цену верным дельцам. Он заплатил за нее горлом компаньона и собственным рассудком.

— Нет, — сказал он твердо. — Увольте.

— Двадцать четыре стула, — шепнул незнакомец. — С жемчугом.

Воробьянинов остановился.

В лысой голове бывшего предводителя что-то щелкнуло, провернулось, как заржавевший механизм старинных часов, которые давно стояли, а тут вдруг решили пойти. Жемчуг. Двадцать четыре. А если и обманут — что ему терять? Жизнь его и так валялась под ногами, как окурок, который неловко затушили и забыли поднять.

— Рассказывайте, — выдохнул он.

И Семен Фомич Паровицкий — так звали человека в пенсне — рассказал. Рассказывал он вдохновенно, размахивая керосиновым бидоном, и очередь слушала, развесив уши, пока продавщица не обругала обоих за задержку.

Генеральша Попова, по словам Паровицкого, зашила в стулья не брильянты — это было бы вульгарно и к тому же уже обыграно историей, — а нечто поизящнее: двадцать четыре нитки отборного бурмицкого жемчуга, по одной нитке на стул, для простоты счета. Гарнитур же, в полном согласии с законами жанра, разъехался по всей необъятной стране: часть попала в музей, часть — в комиссионку, часть — в один подмосковный санаторий для работников легкой промышленности.

— И вы знаете, где они? — спросил Воробьянинов, чувствуя, как старый, забытый азарт поднимается в нем, будто тесто на дрожжах.

— Я знаю, где два, — скромно потупился Паровицкий. — Остальные двадцать два — дело техники и вдохновения.

Ах, граждане. Как мало нужно человеку, чтобы снова поверить в чудо. Одного слова. Одного блеска в чужих глазах. Ипполит Матвеевич, который только вчера подбирал с земли окурки и ночевал под лестницей в доме, где прежде, в иные времена, у него была квартира в бельэтаже, — этот самый Ипполит Матвеевич вдруг выпрямился. Расправил плечи. И посмотрел на мир глазами человека, которому мир снова что-то должен.

— Мы начнем, — произнес он голосом, в котором зазвенел металл, — немедленно. Где первый стул?

— В том-то и штука. — Паровицкий заговорщицки понизил голос. — Первый стул находится в кабинете товарища Брунса. Того самого.

Воробьянинов снова вздрогнул. Фамилия Брунс была ему знакома до боли, до изжоги. Это за Брунсом гонялся по всему черноморскому побережью покойный отец Федор, выклянчивая у него стулья генеральши. Выходило, что судьба ходит кругами. Выходило, что история — это не прямая дорога, а карусель, с которой не слезть, покуда не кончится заводной ключ.

— Хорошо, — сказал Ипполит Матвеевич. — Я согласен. Но предупреждаю вас, молодой человек... — тут он сделал паузу, вспомнив кое-кого, кто любил такие паузы, — предупреждаю: командовать парадом буду я.

Паровицкий радостно закивал, не подозревая, в какую бездну он только что заглянул. А Ипполит Матвеевич взял свой бидон, купил наконец керосину и зашагал прочь, и впервые за долгие месяцы спина его была пряма, а в потухших глазах горел огонек — маленький, керосиновый, но все же огонек.

Бензину судьба отмерила ему мало. Но керосину, как видно, еще оставалось.