Герой нашего времени: Последняя записка Печорина (Найденные страницы)

Эти страницы были найдены в бумагах Печорина уже после его смерти по пути в Персию. Они не вошли в журнал, который он некогда передал рассказчику, но сохранились у его денщика.

«Странное дело — я умираю. Не от пули, не от кинжала, а от какой-то глупой лихорадки, схваченной в каком-то безымянном ущелье. Как прозаично, как пошло.

Меня поместили в сакле у какого-то горца. Добрый человек, не понимает по-русски ни слова, но приносит мне воду и мясо, которого я не могу есть. Жена его смотрит на меня из угла тёмными глазами — так же смотрела когда-то Бэла.

Бэла. Как давно это было. Я думал, что забыл её, но теперь, в горячке, она приходит ко мне каждую ночь. Не упрекает, не плачет — просто сидит рядом и смотрит. Может быть, она меня простила. Или, что вернее, ей уже всё равно.

Вера тоже приходит. Стоит у окна, отвернувшись. Я зову её, но она не оборачивается. И правильно делает.

Я прожил жизнь, как игрок проигрывает состояние — легко, бездумно, почти с удовольствием. Ставка за ставкой, жизнь за жизнью. Грушницкий, Бэла, Вера, княжна Мери... Фишки в моей игре, не более.

Но кто же был крупье? Вот вопрос, который не давал мне покоя всю жизнь. Судьба? Бог? Или моя собственная неспособность любить?

Максим Максимыч. Добрый, простой Максим Максимыч. Он один, кажется, любил меня по-настоящему, без всяких условий. А я прошёл мимо него, как проходят мимо старого знакомого, которого стыдятся. Почему? Потому что его доброта напоминала мне о том, каким я мог бы быть. И каким не стал.

Вчера — или позавчера? я теряю счёт времени — приснился мне странный сон. Будто я снова молод, снова в Петербурге, и передо мной два пути. Один — тот, который я выбрал: блеск, скука, игра с чужими судьбами. Другой — тихая жизнь где-нибудь в провинции, жена, дети, служба без особых подвигов. Я смотрю на оба пути и не могу выбрать. И понимаю, что на самом деле выбора не было никогда.

Я родился с этой пустотой внутри. С этой неспособностью чувствовать до конца, верить до конца, любить до конца. Всё всегда было наполовину. Полулюбовь, полудружба, полужизнь.

Горец принёс ещё воды. Я попробовал объяснить ему знаками, что хочу бумагу и перо. Он не понял, но принёс какой-то уголь и кусок шёлка. Этим и пишу — уголь по шёлку. Похоже на детский рисунок.

Чего я боюсь? Не смерти — смерть, как я и предполагал, оказалась пустяком. Боюсь, что там, за чертой, будет такая же пустота, как была здесь. Что я обречён вечно искать и не находить.

Хотя нет, вру. Боюсь одного: что встречу всех тех, кого обидел. Бэлу с её доверчивыми глазами. Грушницкого с дырой в груди — моей работы. Веру, которая любила меня больше жизни, а я... что я?

Если есть Бог, и если он меня спросит, как я прожил отпущенное мне время, что я отвечу? Что искал. Всё время искал — приключений, опасности, любви, смысла. И ничего не нашёл, потому что не знал, что ищу.

Жар усиливается. Горец что-то говорит своей жене, она качает головой. Вероятно, обсуждают, когда я умру и что делать с телом. Практичные люди, горцы.

Если кто-нибудь найдёт эти строки — не судите меня слишком строго. Или судите, мне уже всё равно. Я был тем, кем был: лишним человеком в лишнее время. Героем, которому не досталось войны. Влюблённым, который не умел любить.

За окном горы. Красивые, равнодушные горы. Они были здесь до меня и останутся после. Им нет дела до какого-то русского офицера, который умирает в сакле от глупой лихорадки.

И это, пожалуй, справедливо.

Г. А. Печорин

Где-то между Тифлисом и вечностью».

Здесь записка обрывается. Денщик, нашедший её позже, не смог прочитать последние строки — уголь размазался от сырости. Но сохранил шёлковый платок и передал рассказчику, который некогда опубликовал журнал Печорина.

Шёлк этот долго хранился в архивах, пока не истлел от времени. Остались только эти слова — последняя исповедь человека, который так и не научился жить.