Плоды злонравия: что стало с Митрофаном на службе

Прошло без малого два года с того дня, как Стародум, указав на бесчувственную Простакову, промолвил свои горькие слова о плодах злонравия. Слова те, будто камень, брошенный в стоячую воду, все расходились кругами по судьбам оставшихся.

Митрофана определили в полк. Правдин настоял, Стародум одобрил, а сам недоросль, не смысля ни в чем, поехал туда, куда велено, ибо иного в жизни своей делать не выучился — только ехать, куда толкнут, да есть, сколько дадут.

Полк стоял в глухом гарнизоне, у самой границы. Осень.

В низкой офицерской избе, при одной оплывшей свече, сидел ротмистр Гвоздилин — человек старый, сухой, с лицом, будто выструганным из мерзлого дерева. Перед ним навытяжку стоял Митрофан. Мундир на нем сидел мешком; за два года службы недоросль не выучился ни держать спину, ни глядеть в глаза, ни отвечать иначе как тем плаксивым, тянущим голосом, какому обучила его матушка.

— Караул проспал, — сказал Гвоздилин негромко. — Второй раз за месяц.

— Не хочу я служить, — сказал Митрофан и шмыгнул носом. — Хочу домой. К маменьке.

Ротмистр долго молчал. Потом встал, подошел к окну, за которым чернела холодная степь, и заговорил — не столько к нему, сколько к самому себе, как говорят люди, повидавшие много и разуверившиеся.

— К маменьке. — Он усмехнулся сухими губами. — Матушка твоя, слыхал я, помешалась. От горя ли, от злости — Бог разберет. Имение отписали в казну. Отец пишет тебе слезные письма, а ты их и прочесть не умеешь — за тебя писарь читает, за грош. Ни грамоте, ни делу, ни совести. Что ж ты за человек, братец?

— Я недоросль, — тихо ответил Митрофан. И в первый, может статься, раз в жизни в этом слове ему послышалось что-то стыдное.

Тишина.

За стеной свистел ветер, и свеча металась, будто и ей было зябко. Гвоздилин повернулся. Лицо его смягчилось — не жалостью, нет, а той усталой печалью, с какою смотрят на чужую беду, зная, что помочь уже нельзя.

— Знавал я твою породу, — сказал он. — Барчуки, откормленные до бесчувствия. Вас растили, как гусей к празднику: чтоб пожирнее да поглупее. А после дивятся: отчего гусь не орел. Да оттого, что орла-то и не растили. Ты, братец, не злодей. Тебя злодеем и быть не выучили. Тебя выучили только рот разевать да руку тянуть. И вот стоишь ты предо мною — большой, а пустой. Как барабан.

Митрофан сопел. Слезы у него текли — но не от совести, а так, привычно, как текли всегда, когда бранили. Он и плакать-то умел только по-детски, обиженно, требуя, чтоб пожалели.

И старый ротмистр вдруг понял, что перед ним не человек даже, а некое незаконченное существо, брошенное на полдороге между дитятей и мужем; и что виноват в этом не столько сам этот жалкий увалень, сколько все те, кто над колыбелью его хлопотал только о брюхе да о деньгах, о добром же — ни разу.

— Ступай, — сказал он тихо. — Ступай, спи. Завтра под арест на трое суток. А после видно будет.

Митрофан повернулся неуклюже, задел плечом лавку, уронил шапку, поднял, снова уронил. У дверей остановился.

— Ваше благородие... а домой-то — правда нельзя?

Гвоздилин не ответил. Он смотрел в черное окно, и в стекле, при дрожащем огоньке, отражалось его лицо — да еще нескладная тень недоросля позади, большая и колеблющаяся, как все, что было в этом парне.

Дверь стукнула. Митрофан ушел в ночь, в казарму, к чужим и грубым людям, которые его не любили и любить не станут, — ушел нести дальше свое сиротство при живых родителях, свою сытую пустоту, свою вечную детскость.

А далеко отсюда, в разоренном имении, госпожа Простакова сидела у окна и все звала сына тем именем, каким кликала в детстве, и не понимала, отчего он не идет. Ей отвечали, что барчук на службе, далеко. Она кивала и снова звала. Разум ее потух, но материнская привычка звать пережила и разум.

Вот они и вправду — плоды. Не гром небесный поразил дом Простаковых, не молния — а тихое, будничное запустение: одна в безумии зовет, другой в казарме сопит, третий пишет письма, которых некому прочесть.

Стародум был прав. Только правота его выходила куда страшнее всякой кары. Ибо кара имеет конец, а это — не имело.