Отправил рукопись в издательство. Месяц — тишина. Два — тишина. Написал: «Получили?» Ответ: «Да. Передали в полицию.» Написал: «???» Ответ: «Шутим. Просто в психиатрическую экспертизу. Ждите.»
Paste this code into your website HTML to embed this content.
Литературный критик в ресторане: — Официант, это несъедобно! — Сэр, это меню. — Я знаю. Шрифт ужасен, метафоры банальны, и почему форель на третьей странице?
— Где твоя муза? — Ушла. — К другому писателю? — К копирайтеру. Говорит, там стабильнее.
— Редактор, мне кажется, у меня проблемы со стилем. — Ерунда! У вас замечательный стиль. Особенно предложение на странице 94. — Чем оно хорошо? — Оно живое. Уже третий день за мной ходит. Сейчас стоит за дверью.
В гостиной пыльной, где часы Давно остановили бег, Я вижу в зеркале — не сны, А чей-то позабытый век. Свеча горит. И в глубине Стекла, затянутого мглой, Чужая женщина ко мне Плывёт с опущенной рукой.
Иван Дмитрич Червяков был погребён на третий день после своей неожиданной кончины. Гроб несли четверо сослуживцев из экзекуторского отделения, и лица их выражали не столько скорбь, сколько недоумение: отчего помер человек в полном расцвете сил, не имевший ни чахотки, ни иной видимой хвори? Вдова его, Марья Петровна, женщина сухонькая и суетливая, принимала соболезнования в маленькой квартирке на Подьяческой. Она сидела в чёрном платье, которое было ей велико — взяла напрокат у соседки, — и всё повторяла одну и ту же фразу: «Генерал его погубил, генерал...»
Весна пришла. Но не цветами — Свинцовой невскою водой, И над гранитными мостами Стоит туман сырой, густой. И город, призрачный, как прежде, В своей предутренней тоске Ещё хранит в себе надежду, Как свечку тонкую в руке.