36 лет без Довлатова: писателя не издали в СССР ни разу — а теперь его цитирует вся страна

Довлатова не издали в СССР. Ни разу. Ни одной книги при жизни на родине — только самиздат, только слухи, только рукописи, кочующие между чужими карманами. Абсурд? Ещё какой. Человек писал по-русски о русской жизни, а первую его книгу выпустили в Америке, потому что дома ему говорили одно и то же: не то, не так, не о том.

Он умер 24 августа 1990 года в Нью-Йорке — сердце не выдержало, ему было сорок восемь. Сегодня, 36 лет спустя, вспоминать эту дату немного странно: слишком уж живым он ощущается в текстах. Ни пафоса, ни котурнов — короткие фразы, как удар в челюсть, и постоянное ощущение, что автор сидит рядом и просто травит байки. Собственно, так он и писал.

Биография у него была такая, что хватило бы на трёх писателей. Служил охранником в лагере — и родилась «Зона», книга, где надзиратели и зэки вдруг оказываются похожи друг на друга до жути, до неприличия. Работал экскурсоводом в Пушкинских Горах — и появился «Заповедник», где мутная показуха советского пушкиноведения смешана с личной драмой человека, у которого рушится семья и не клеится карьера. Редактировал многотиражку в Таллине — вышел «Компромисс», едкая хроника вранья, которое строчка за строчкой становится нормой газетной работы.

Здесь стоит остановиться и сказать прямо: Довлатов не выдумывал сюжеты в привычном смысле. Он их коллекционировал. Анекдот, подслушанная фраза, нелепая ситуация на границе или в редакции — всё шло в дело, оттачивалось до звенящей лаконичности и превращалось в прозу, которая читается за вечер, а помнится годами.

В 1978-м он эмигрировал. Штат Нью-Йорк, эмигрантская пресса, вечная нехватка денег — привычный набор для тех, кто уезжал тогда. Но именно там, в изгнании, с ним случилось то, чего не случилось на родине: его начали печатать. New Yorker — легендарный журнал, крайне разборчивый к иностранным авторам — публиковал его рассказы. Довлатов стал вторым русским писателем после Набокова, чьи тексты там появились. Каково это — добиться признания у самой требовательной англоязычной публики, при этом оставаясь неизданным дома? Вопрос риторический, ответ горький.

В Нью-Йорке он редактировал газету «Новый американец» — с тем же самым едким юмором, с той же нетерпимостью к фальши, с какой писал прозу. Газета то и дело балансировала на грани разорения; сотрудники ссорились, мирились, снова ссорились. Довлатов, по свидетельствам знавших его, был человеком компанейским и одновременно предельно одиноким — сочетание, которое многое объясняет в его текстах про эмигрантскую жизнь.

Пил. Много. Об этом не принято молчать, потому что сам он не молчал — алкоголь у него не романтизирован, а показан таким, какой он есть: разрушительным, будничным, иногда смешным до отчаяния. Может, поэтому современный читатель и не морщится от этой темы в его книгах — там нет позы, нет самолюбования, есть только честная фиксация факта.

Популярность пришла к нему в России уже посмертно, причём массово — с середины девяностых, когда книги стали издаваться огромными тиражами. Ирония судьбы: писатель, которого гнобили за то, что он якобы неудобен советской литературе, оказался удобнее всех — его цитируют на кухнях, в пабликах, в подписях под фотографиями. «Мне хочется, чтобы меня читали таксисты и домохозяйки», — говорил он. Получилось даже лучше, чем он рассчитывал: его читают ещё и те, кто вообще не читает книг, — просто пересылает друг другу цитаты.

Вот в чём фокус: тексты про советских абсурдных чиновников, про вечную нехватку то бумаги, то совести, про бюрократию, которая душит быстрее любого мороза, — они не устарели. Совсем. Поменяйте декорации, уберите упоминания парткома — и вот уже перед вами узнаваемая картина. Люди по-прежнему боятся не начальника, а бумажки от начальника. Люди по-прежнему уезжают и увозят с собой странную смесь ностальгии и облегчения. Довлатов писал об этом раньше, чем это стало трендом.

Есть ещё одна вещь, которую редко обсуждают. Довлатов один из немногих русских авторов XX века, кто умел быть смешным, оставаясь при этом абсолютно серьёзным. Это редкое сочетание — большинство писателей выбирают что-то одно: либо трагедию, либо анекдот. У него трагедия и анекдот живут в одном абзаце, иногда в одном предложении.

36 лет прошло. Книги, которые не хотели печатать на родине, теперь изучают в школах — не без иронии, учитывая, как сам автор относился к любой официальщине. И, возможно, лучший способ отметить эту дату — не читать про Довлатова, а прочитать самого Довлатова. Открыть «Чемодан», например, и за один вечер узнать больше о советском абсурде, чем из десятка учебников.