Андрюша Обломов, или Утро на Выборгской стороне

Прошло одиннадцать лет, и мальчик, которого Андрей Иванович Штольц увез с Выборгской стороны и назвал по отцу Андрюшей, был уже не тот круглолицый младенец, что цеплялся за подол Агафьи Матвеевны. Это был долговязый, тонкий в кости подросток с серыми обломовскими глазами и резкими, штольцевскими складками у рта, — как будто две породы поспорили в одном лице и не сумели договориться.

Каждое утро он вставал по часам, в шесть, и каждое утро — едва спустив ноги с постели — на одно неуловимое мгновение замирал. Просто сидел. Смотрел на половицу. И в эту-то секунду в нем, не отдавая себе в том отчета, оживал отец.

Потом он встряхивал головой, словно сбрасывая невидимую паутину, и быстро, по-немецки, одевался: серый пикейный жилет, темные брюки со штрипкой, сюртук — все аккуратно, все ладно, все по правилу. Андрей Иванович, увидев его в первый раз в этом наряде, расхохотался и сказал жене:
— Ольга, посмотри: это не наш ли с тобой проект ходит по комнатам?
Ольга Сергеевна не ответила. Она долго, очень долго смотрела на мальчика — и в ее глазах было то самое выражение, какое бывает у людей, читающих письмо от умершего: не печальное, нет, а скорее тихо-внимательное, словно прислушивающееся.

С матерью своею, Агафьей Матвеевной, Андрюша виделся редко. Так уж было условлено — и, надо признать, условлено разумно. Раз в три месяца Штольц закладывал легкие санки или коляску, смотря по сезону, и отвозил его на Выборгскую. Там, в маленьком домике, пахнущем сушеной мятой и сдобным тестом, его ждала располневшая, тихая женщина в опрятном темном платье, которая, увидав его в воротах, всякий раз всплескивала круглыми белыми руками и говорила:
— Батюшки, какой большой… Ну, проходи, проходи, не стой на ветру.

Она кормила его пирогами с ливером и куриным супом, ни о чем почти не расспрашивала и все смотрела, смотрела ему в лицо — пристально, словно отыскивая на нем что-то очень нужное и каждый раз почти, но не до конца находящее. Он сидел, стесняясь своих длинных ног, и ел медленно, чтобы доставить ей удовольствие. И, странное дело, тут — за этим столом, под этим низким потолком, под мерное тиканье ходиков с гирьками в виде еловых шишек — ему делалось как-то особенно покойно. Не лениво, нет; именно покойно — словно кто-то снимал с него сюртук и тугой жилет и говорил: ну, посиди, голубчик, передохни.

Однажды — это было осенью, в октябре — Штольц, провожая его к матери, сказал в санях, ни к кому, в сущности, не обращаясь, а как бы себе самому:
— Знаешь, Андрюша, я ведь любил твоего отца.
Мальчик молчал; снег падал ему на воротник, и он чувствовал, как одна холодная снежинка скользнула за шею, к спине.
— Любил, — повторил Андрей Иванович, помолчав. — Хотя, видит Бог, не понимал. И до сих пор не понимаю. Был он… как тебе сказать… — Штольц поискал слова и не нашел. Махнул рукой. — Был — и все тут.

Андрюша поднял на него глаза.
— А я на него похож?
Штольц долго не отвечал. Лошадь шла мерным шагом, копыта чмокали в осеннем грязноватом снегу. Где-то справа, за глухим забором, лениво и сипло пролаяла собака — и тотчас умолкла, словно сама удивилась своему голосу.
— Похож, — сказал, наконец, Штольц. — Но не там, где я думал.

Дома, у Агафьи Матвеевны, в тот день к чаю пришел братец ее, Иван Матвеевич, постаревший, обрюзгший, в потертом вицмундире, давно уже отставленный от должности. Он сел, кряхтя, в скрипучее кресло, посмотрел на Андрюшу мутными глазками, помял в руках платок и вдруг — без всякого видимого повода — заплакал. Тихо, по-стариковски, без слез почти; одни плечи тряслись.
— Простите меня, барин, — пробормотал он. — Простите старика.
Агафья Матвеевна ничего не сказала. Она встала, налила брату еще чашку и поставила перед ним блюдечко с вареньем — крыжовенным, темно-зеленым, прозрачным, как стекло. И от этого простого, тихого ее движения у Андрюши вдруг заломило в переносице — нехорошо, остро; и пришлось отвернуться к окну и долго смотреть в это окно, чтобы никто не заметил.

За окном падал снег. Падал ровно, неторопливо, без всякого ветра — как будто кто-то наверху сеял его из решета. И в этом тихом, спокойном падении было что-то такое, чему ни Штольц, ни сам Андрюша, ни покойный Илья Ильич, кажется, никогда не сумели бы найти настоящего, единственного имени.

Вечером, уже дома, в своей маленькой комнате на Морской, Андрюша достал из ящика стола серую тетрадь, в какой обыкновенно записывал латинские глаголы. Открыл на чистой странице. Подумал. И вывел сверху, старательно, круглым ученическим почерком:

«Об отце моем, Илье Ильиче Обломове».

Потом долго смотрел на эту строчку. Перо высохло. Чернила… впрочем, что чернила. Он закрыл тетрадь, не написав больше ни слова, и спрятал ее обратно — глубоко, под учебник арифметики Малинина и Буренина. И решил про себя, что напишет — непременно напишет, — но потом, когда вырастет, когда поймет; когда сам узнает, что это за такая особенная, ни на что не похожая болезнь, от которой умер его отец и которой, кажется, понемногу заболевает он сам.

За стеной Ольга Сергеевна негромко играла на фортепьяно — что-то печальное, без слов, какую-то старую вещь, которую он слышал тысячу раз, но названия которой так и не запомнил. Он сидел, слушал — и ему было хорошо. Просто хорошо. Без всякой причины. Как, должно быть, бывало хорошо отцу его на той самой кушетке, под тем самым старым халатом, о котором так часто вспоминала Агафья Матвеевна.