Апчхи, или Как я в стеклянной конторе один угол под чих искал

Чих у меня, братцы мои, отцовский.

Батя, бывало, чихнет в сенях — куры с насеста сыплются, а бабка крестится и говорит: «Свят-свят, опять Егор гром пущает». Порода такая. Мы, Дорофеевы, тихо чихать не умеем. У нас это дело идет от самого нутра, из-под пяток, копится, копится — и разряжается разом, как из берданки.

И вот с этим приданым я в шестьдесят один год устроился в контору.

В новую. Открытого, они говорят, типа.

А открытого типа — это, я вам доложу, когда стен нету. Совсем нету. Одно стекло да сто голов, и все сидят рядочками, локоть в локоть, и дышат один другому в затылок — тихо-тихо, будто и не люди, а рыбы в банке. Никто не говорит. Все в ушах затычки, глядят в экраны, губами шевелят. Молчание такое, что слышно, как у соседа в животе бурчит.

Меня туда оператором посадили. Цифры перекладывать из одной таблицы в другую. Дело нехитрое.

А на второй день оно и пришло.

Подкатило, значит, из-под ребер, защипало в носу — и я, по привычке, по деревенской своей вольнице, как ахнул на всю контору: «А-ПЧХИ!!»

Тишина.

Сто голов повернулись разом, как подсолнухи. Девчонка молоденькая, что напротив, аж наушник выронила. Парень сбоку — весь белый, будто я в него не чихнул, а выстрелил.

— Мужчина, — говорит соседка тихо, — вы это... поаккуратнее. Тут open space. Тут звук идет.

— Куда идет? — спрашиваю.

— Ко всем, — говорит. — Мы все слышим.

Ну я и смекнул: тут, значит, чихать не полагается. Некультурно. И засел я, братцы, думать, где ж мне мое отцовское наследство пристроить, чтоб людей не пугать.

Первым делом сунулся в туалет. Думаю — там-то стены есть, там уединюсь, там и грохну от души. Захожу — а там уже сидит наш айтишник, Слава, ноги на дверцу задрал и в телефон бормочет: «созвон, созвон». Совещание у него. В кабинке. Я постоял, послушал, как он про какую-то «интеграцию» шепчет, — и вышел. Не при людях же.

Чих между тем во мне живет. Ворочается.

Есть у них комнатка одна. «Тихая», написано. Для отдыха, значит. Я туда — а там девушка сидит на пуфике, глаза закрыла, дышит по счету и пальцами воздух перебирает. Медитирует. Я, как медведь, на цыпочках зашел, — а половица, будь она неладна, тут стеклянная, не скрипнет. И только я рот раскрыл — она глаз один открыла и на меня так поглядела, что чих у меня сам собой обратно нырнул. Под самое сердце. И там затаился.

Пошел я в переговорную. Их у нас штук шесть, все стеклянные, все с названиями. «Юпитер». «Сатурн». Планеты, значит. Дергаю «Юпитер» — занято. «Сатурн» — занято. В каждой по три человека сидят, в стену тычут разноцветными бумажками и спорят про какой-то «дедлайн». Дошел до последней. «Плутон». Пустая! Я туда шасть, дверь притворил, набрал полную грудь, зажмурился — и тут в стекло стучат. Секретарша. «Пал Егорыч, — говорит через дверь, — Плутон на четыре часа за отделом продаж. У вас бронь есть?»

Брони, братцы мои, у меня не было. У меня один чих был. Незабронированный.

Вышел я оттуда весь красный. Иду по конторе, а во мне это дело гудит, как трансформатор. В носу свербит так, что слезы текут. А выпустить — некуда. Везде люди, везде стекло, везде тишина эта их проклятущая. Хоть на улицу беги.

И я побежал.

К лифту. Думаю: заскочу один, поеду вниз — и в кабинке, в железной коробочке, наконец-то и разряжусь. Один. Как человек.

Забегаю. Двери — вжик — закрылись. Один я. Поехал.

И вот тут, братцы мои, оно и созрело. Все, что за три дня накопилось, — за всю тихую контору, за «Плутон», за медитацию, за наушники, за сто чужих затылков, — все это встало во мне единым столбом и попросилось на волю.

Я и отпустил.

Эх, как я чихнул! Батя бы прослезился. Куры бы за три деревни попадали. Лифт качнуло. Зеркало зазвенело. Лампочка мигнула. Я даже присел от собственной мощи. Стою — а по всему нутру благодать, легкость, будто гору с плеч. Чистый человек.

И тут лифт — дзынь. Двери разъехались.

А там — этаж. И на этаже — человек двадцать. С табличками на груди, с кофейными стаканчиками. Оказалось — на первом у нас в этот час экскурсию водят. Новых сотрудников по конторе гоняют, культуру показывают. И вся эта делегация как раз лифта ждала.

И застали они меня в аккурат в тот миг, когда я, скрюченный, с блаженной такой рожей, из железного ящика выхожу. А сверху надо мной — от того чиха — еще табло дрожит.

Молчат. Двадцать человек. Глядят.

Экскурсовод их, девушка бойкая, паузу переждала, обвела рукой лифт и говорит гостям бодро:

— А вот это, коллеги, у нас зона тишины и концентрации.

Я вышел, шапку поправил, которой на мне не было, и говорю ей тихо, по-стариковски:

— Тишины, дочка, у вас навалом. Ты мне место покажи, где живому человеку чихнуть.

Она улыбнулась, как по инструкции, и не нашлась.

А я, братцы мои, с той поры чих свой отцовский на волю больше не пускаю. Держу. В себе. Как последнюю деревенскую вольность, на которую в стеклянной конторе брони не выдают.