Аппарат, или Как наша контора по проводу заговорила

В нашу контору провели телефон.

Событие, братцы мои, для торгового дома «Пшеничников и племянник» невиданное. Тридцать лет тут скрипели перьями да гоняли курьера Гаврюшку за версту с записочками — «кланяйтесь, дескать, и не будет ли партии кожи». А тут на тебе. Аппарат. Черный, лаковый, на стенке, с двумя чашечками, будто уши прижаты, и ручкой сбоку — крутни, и с тобой пол-Петербурга разговаривать станет.

Повесили его в коридоре. Промеж вешалки и портрета покойного хозяина-основателя. Место, я вам скажу, историческое: под этим самым портретом три поколения приказчиков сморкались.

И — началось.

Первым к аппарату прилип Пряников, младший конторщик. Человек восторженный до неприличия. Всякую новую штуку он встречал так, будто ему лично, Пряникову, объявили о повышении. Крутил ручку, прикладывал ухо, дышал в чашечку и млел.

— Господа! — кричал он. — Это же чудо! Я слышал даму! Она сказала «соединяю»!

— Ну и что дама, — говорю. — Дама и в трамвае бывает.

— Так то в трамвае, Осип Тарасыч! А то — по проводу!

Я, надо вам сказать, ко всякому прогрессу отношусь с прохладцей. Не потому, что дурак, а потому, что уж больно часто из этих чудес выходит один конфуз да лишний расход. Но контора моего скепсиса не разделяла. Контора влюбилась.

Звонить, впрочем, было особо некуда. Из знакомых аппарат имелся у трех домов, да и те по большей части молчали. Так наши стали звонить друг другу. Ей-богу. Пряников бежал вниз, в склад, к другому концу провода, и оттуда орал:

— Осип Тарасыч! Слышите меня?!

— Слышу, — кричу я в трубку. — Ты и без провода на весь квартал слышен.

Но главная-то баталия развернулась вокруг чести. Кому первому снимать трубку, когда позвонят снаружи. Вопрос, казалось бы, пустяковый. А в конторе он вырос до размеров вселенских.

Аполлон Несторович, старший наш, заведующий, объявил свою волю так:

— Аппарат есть лицо фирмы. Стало быть, отвечать по нему обязан человек с весом. С понятием. — И поглядел на всех сверху, чтоб ясно было, у кого именно в конторе вес и понятие.

Вес был у него. Понятие — тоже, по его сведениям, у него.

Целую неделю Аполлон Несторович репетировал. Я не шучу. Возьмет линейку заместо трубки, отставит мизинец и басит в нее:

— Торговый дом «Пшеничников и племянник», у аппарата заведующий. Чем-с обязаны?

«Чем-с обязаны». Он это «с» так лелеял, будто за каждое ему по гривеннику приплачивали.

Пряников смотрел на эти репетиции влюбленными глазами. Я — поверх очков. А телефон между тем молчал как убитый. Никто в целом городе не желал побеспокоить нашу фирму.

И вот — свершилось.

Во вторник, часу в третьем, аппарат вдруг задребезжал. Резко, зло, на весь коридор. Пряников подскочил как ужаленный. Курьер Гаврюшка выронил самовар. А сам я, каюсь, вздрогнул — до того непривычен был этот голос в стенах, где тридцать лет только перья скрипели.

— Тихо! — рявкнул Аполлон Несторович. — Всем стоять. Разговаривать буду я.

Он одернул сюртук. Пригладил височки. Обвел контору взглядом полководца перед Аустерлицем. И только когда убедился, что вся контора — все восемь душ, включая Гаврюшку с осколками, — на него смотрит, снял трубку.

— Торговый дом «Пшеничников и племянник»! — пропел он бархатом. — У аппарата заведующий. Чем-с обязаны?

Пауза. И лицо Аполлона Несторовича стало наливаться значительностью. Медленно. Как рюмка под краном.

— Да-с... да-с... разумеется-с... — кивал он трубке, будто та могла его кивки оценить. — Фирма наша, смею заверить, отношения ставит превыше всего... репутация, знаете ли, дороже капитала... тридцать лет-с, три поколения-с...

Он говорил минут десять. Красиво говорил. Про честь купеческого слова, про founding отца-основателя (тут он покосился на портрет), про то, что клиент для нас — гость, а гость — святое. Пряников уж слезу пустил. Контора стояла навытяжку.

А я стоял и думал: с кем это он так?

Аполлон Несторович тем временем дошел до высшей точки:

— ...и потому, милостивый государь, будьте благонадежны: торговый дом «Пшеничников и племянник» вас не подведет-с! Честь имею! С кем-с, позвольте узнать, имел удовольствие?

Пауза.

И тут из чашечки — я стоял ближе всех и слышал явственно — прорезался тонкий, обиженный голосок. Женский. И голосок этот сказал:

— Да рыбная лавка это, барин, с угла. Селедку вашу заказывали, полбочки. Так будет селедка али нет? Битый час толкую, а вы все про честь да про дедушку.

Тишина.

Страшная тишина повисла в коридоре — гуще той, что тридцать лет тут копилась. Аполлон Несторович стоял с трубкой у щеки, и лицо его из рюмки под краном превращалось обратно в пустой стакан.

— Селедка, — сказал он наконец. Тихо. Совсем без «с».

— Полбочки, — подтвердила трубка. — К четвергу.

Повесил он трубку осторожно, будто она горячая. Одернул сюртук — на сей раз безо всякого полководства. И удалился к себе, ни на кого не глядя.

А я, грешный человек, впервые за неделю аппарат этот зауважал.

Ну как же. Тридцать лет ждали в контору голос судьбы, готовились, репетировали, мизинец оттопыривали. А судьба возьми да и окажись — селедкой. Полбочки. К четвергу.

И ведь что обидно: селедку-то потом привезли. Хорошую. Только ел ее Аполлон Несторович уже молча. И, сдается мне, без всякого удовольствия.