Арбуз, или Как я в Мичурины метил, а вышел в сторожа

Спор вышел на ровном месте. У сельмага, где ж ему еще выходить.

Радио с утра пробубнило: арбузы, дескать, нынче и за Уралом родятся, наука дошла до самого севера. Я и ляпни в очереди — было б, говорю, желание, так и у нас можно. Настоящий. С чайник ростом.

Засмеялись.

Пуще всех гоготал Гошка Селиванов — человек, у которого на всякое доброе слово припасена одна ухмылка, и та кривая. «Ты, Матвеич, — говорит, — сперва картоху научись копать, чтоб не в глаз соседу, а после уж за арбузы берись». И народ доволен. Народ, братцы мои, устроен подло: ему бы только над кем посмеяться, а над кем — это уж дело десятое, десятая забота.

И вот с той самой ухмылки все и завертелось. Не с арбуза. С ухмылки.

Семена купил в тот же час. Валя-продавщица долго рылась под прилавком, достала пакетик — «Огонек», сорт скороспелый, рубль двадцать. «Куда тебе, Матвеич?» — «Надо».

Надо.

Посадил на самой солнечной гряде, у плетня, где раньше огурцы вились. Нюра, жена, руками всплеснула — там же лук у нее посажен, крепкий, с осени задуманный. «Лук перебьется, — говорю ей строго. — Тут наука будет расти, а не лук».

И пошла наука.

Сперва-то ничего, зелень одна, петля-плеть по земле стелется, и никто на нее не глядит. А я гляжу. Я, братцы, с той плети глаз не сводил — потому как в ней теперь сидела вся моя правота, весь мой ответ Гошке. Взойдет — и я человек. Не взойдет — сиди помалкивай до самой смерти, слушай, как над тобой у сельмага похохатывают.

Завязался один. Кругленький, с орех.

Вот тут я и развернулся. Достал у Нюры из шкатулки портновский сантиметр — тот самый, желтый, обкусанный, — и завел тетрадку. Так и писал, химическим карандашом, слюнявя: «Шестое июля — с кулак. Двадцатое — с два кулака. Пятое августа — не обхватишь». И, записавши, шел по деревне докладывать. К Петровне зайду, к бригадиру загляну, у колодца постою — всем сообщу, на сколько мой арбуз за неделю прибавил. Полулицы, почитай, в свидетели своей науки записал.

А ночью — сторожил.

Потому как пошел слух, будто арбуз мой уводить собираются. Не то Гошка, не то мальчишки, не то сам черт по злобе. И я, чтоб оно вернее было, сколотил у гряды шалашик, соломой обложил, притащил дедову берданку — без патронов, для одной строгости, — и завалился туда на ночь. С видом.

Это, братцы, главное было — с видом. Чтоб идут утром бабы по воду, а из шалаша борода моя торчит и ствол. Чтоб видели: тут не арбуз растет — тут пост. Государственное дело охраняется.

Гошка ходил зыркать через плетень. Молчал. И это молчание было мне слаще всякого меда: доняло-таки, думаю, доняло насмешника.

К сентябрю арбуз поспел. Небольшой, врать не буду, — с добрый чугунок, не боле. Но полосатый, тугой, свой. По земле стукнешь — гудит, как барабан.

Срез я назначил на воскресенье. Всенародно.

Сошлась вся улица. Нюра постелила на табурет чистую тряпицу, водрузили на нее мой арбуз, будто именинника. Я нож взял — большой, которым капусту секут, — и, покудова заносил, речь сказал. Про науку. Про то, что человек, ежели захочет, и за Полярным кругом виноград разведет. Про свои, стало быть, бессонные ночи на боевом посту.

Гошка стоял бледный. Ждал.

Резанул.

Треснул мой арбуз — и распахнулся. Красный! Зернистый, сахарный, с прожилочкой — настоящий, астраханский на вид, а вырос-то тут, при мне, из моего рубля с двадцатью копейками. Ахнула улица. Захлопали. Петровна аж прослезилась. А я стою над ним, как полководец над взятой крепостью, и на Гошку не гляжу — нарочно не гляжу, пущай сам смотрит.

И тут Нюра.

Тихонько так, куме своей, а слышно всем:

— Он-то, конечно, стерег. Ночей не спал. Только храпел он в том шалаше спиной к грядке — а поливать-то я бегала. Затемно, в четыре, чтоб не заругал, что науку его тревожу. Он лежит, бердану обняв, а я с ведром — крадучись, мимо часового собственного.

Смеялись долго.

И Гошка смеялся — да не зло уж, а как-то по-хорошему, отпустило его. А я стоял с ножом и первый раз за все лето подумал: это ж я, выходит, свой сон охранял. Всю дорогу. А арбуз — он от Нюры.

Ломоть, впрочем, мне достался самый большой. По заслугам, сказали. По сторожевым.