Банка чемпиона

Мед я понимаю. Тридцать лет просидела в бухгалтерии леспромхоза, а как вышла на пенсию — завела пять ульев и поняла простую вещь: пчелы считают доходы честнее любого директора. У них недостачи не бывает. У них воровства тоже.

А вот у людей — сколько угодно.

На районную ярмарку «Липовый цвет» я, Валентина Гавриловна, приехала с утра и при полном параде. Платок новый, галоши старые — земля-то после дождя. Дом культуры поселка Сосновка гудел, как хороший улей перед роением. Столы вдоль стен, банки на столах, на банках бумажки с номерами, в воздухе — запах, от которого даже у трезвенника начинается в голове праздник.

Главным гвоздем, как всегда, был Степан Кузьмич.

Этот человек держал пасеку за Барсучьим оврагом, в самом кипрее, и мед у него выходил такой, какого больше нигде в районе не возьмешь: не тягучий золотой, а белый, плотный, с мелкой садкой — пчеловоды называют это «салообразной». Намажешь на хлеб — как масло ложится. Степан свою трехлитровую банку под номером один поставил в центр стола и ходил вокруг, как петух вокруг насеста. Заслуженно, чего уж.

Рядом разложилась Зинаида из продуктового. Та самая, что в сельмаге отвешивает тебе двести грамм «Докторской» с таким лицом, будто делает одолжение всему роду человеческому. На ее столе — банки с бумажными этикетками «Мед с личной пасеки З. Прохоровой. Элитный». Я на эти этикетки посмотрела и чуть не фыркнула вслух. Личная пасека. У Зинаиды, которая живет в двухкомнатной над аптекой. Пчелы, стало быть, на балконе зимуют, между банками с огурцами.

Ну да ладно. Торгует и торгует.

Беда случилась быстро. Объявили, что в этом году судит не только наш агроном, но и дяденька из области — будет, говорят, пыльцевой анализ, по-научному. Народ заволновался. А тут еще Федор, сосед Степана по оврагу и вечный его соперник, подошел к столу номер один и давай громко рассуждать, что кипрейный мед нынче «не тот пошел», жидковат, мол, и вообще.

Степан побагровел. Слово за слово — чуть не до рамок дошло. Федор плюнул, развернулся и ушел к столу с медовухой, где уже кто-то наливал пробную.

А через десять минут Степан закричал так, что звякнули стекла.

Банки номер один на столе не было.

То есть банка-то стояла. Трехлитровая, с бумажкой «№1». Только мед внутри был — обычный. Жидкий, янтарный, как у всех. Никакой белой садки. Подменили.

Что тут началось — не передать. Степан рвал на себе кепку. Народ шумел. Агроном бегал с валидолом. А все глаза, конечно, повернулись к Федору: только что ругался, только что грозился, руки — вон, в меду перепачканы, липкие.

— Держи вора! — ахнула какая-то бабка в первом ряду.

Федор только рот открыл.

Я подошла поближе. Любопытство — мой главный порок, из-за него я в свое время раскрыла три недостачи и одну фальшивую ведомость на премии. И первым делом я взяла Федора за рукав и понюхала его липкие пальцы.

— Медом пахнет, — согласилась я. — Только медовиком. Коврижкой. Он вон у стола с чаем весь поднос умял, пока вы тут скандалили. Правда, Федор Петрович?

Федор насупился, но кивнул. И правда — у рта крошки, на коврижке след от его пятерни. Человек с горя заедал обиду. Бывает.

— Кипрейный мед с садкой руками не унесешь незаметно, — сказала я громко. — Три литра. Это ж не кошелек в карман сунуть. Это сумка нужна. Или тележка.

И пошла вдоль столов. Медленно. Как вдоль ведомости — строчка за строчкой.

У Зинаиды на столе стояло что-то новое. Большая банка, трехлитровая, задвинутая за частокол маленьких. И мед в ней был — белый. Плотный. С той самой мелкой садкой, как масло.

— Ой, какой у вас красивый, Зинаида Андреевна, — пропела я сахарным голосом. — Это с вашей личной пасеки?

— С моей, с моей, — заторопилась Зинаида. — Элитный. Редкий сорт.

— Редкий, — согласилась я. — Такая белая садка бывает только у кипрея. А кипрей у нас где растет? За Барсучьим оврагом. У Степана Кузьмича. А у вас, стало быть, пчелы летают из центра поселка за восемь километров через речку? Трудолюбивые у вас пчелы. Героические.

Зинаида позеленела под цвет своего передника.

А я уже тянулась к этикетке. Бумажка «Элитный» была наклеена наспех, уголок отходил. Я поддела ногтем — и под ней показалась другая надпись. Восковым карандашом, крупно, Степановой рукой: «№1».

В зале стало тихо, как в улье зимой.

Дальше все было некрасиво, но справедливо. Зинаида, оказывается, который год брала у Степана мед оптом по-дешевке — он отдавал излишки, не до торговли ему, — а потом лепила свои этикетки «элитный» и продавала в сельмаге втридорога заезжим дачникам. Весь ее «личный» мед был Степанов. А как объявили про областной анализ, она сообразила: вот сейчас банку номер один повезут в лабораторию, пропишут этот самый кипрей по пыльце, и любой грамотный человек потом спросит — а чего это у Зинаиды в магазине точно такой же «редкий сорт»? И откуда, если пасеки нет?

Вот она и не выдержала. Пока все смотрели, как бодаются два мужика, тихонько подменила чемпионскую банку на обычную — а настоящую сунула к себе на стол, за частокол. Думала, продаст по-тихому и концы в мед.

Жадность, она ведь как подмор: сметаешь-сметаешь, а все одно остается.

Банку номер один вернули Степану. Он ее судьям выставил, дядька из области поковырялся, понюхал, лизнул и объявил кипрей чемпионом — безоговорочно. Федор, которого чуть не записали в воры, в знак примирения налил Степану медовухи, и к вечеру они уже сидели в обнимку и спорили, чей овраг медоноснее. Мужики.

А я? Я, конечно, влипла. Пока лезла за Зинаидин частокол проверять этикетку, зацепила рукавом крайнюю банку, та покатилась, я за ней, и вся честная компания — я, банка и стол с медовухой — оказались на полу. Галоши в меду, платок новый в меду, в волосах — пчела, отбившаяся от своих. Весь зал ржал.

Ну и пусть ржут. Зато банку чемпиона нашла я, а не областной дядька с его наукой.

Пчелы, они ведь не ошибаются в расчетах. А я тридцать лет на пчел похожа. Что в бухгалтерии, что на пенсии — недостачу чую носом.

Домой ехала липкая, но довольная. И всю дорогу думала: а ведь мед — он как человек. По цвету да по садке сразу видно, с какого ты поля.