Браслет, или Как я казенным прибором сам себя обогнал

Есть люди, которые носят на руке прибор, чтоб считать свои шаги. А я, братцы мои, по гордыне своей носил его, чтоб шагов у меня было больше, чем у соседа. Разница вроде пустячная. А через нее я целую неделю в чемпионах ходил, полполиклиники в свидетели записал — а под конец сам при всем народе, одним резиновым ремешком, всю правду про себя и выложил.

А началось с докторши.

Молодая, строгая, в очках — из тех, что глядят на тебя, будто ты не человек, а квитанция за свет. Вроде и живой, а все одно недоимка.

— Давление, — говорит, — у вас, Тимофей Егорыч, от лежания. Ходить надо. Десять тысяч шагов в сутки. Вот вам на руку прибор. Он сам считает.

И защелкнула. Черный, резиновый, легкий как перышко — а сел на запястье будто наручник. Я его домой нес и думал: ну, кабала. Ходи теперь, как лошадь на молотилке, отчитывайся перед государством за каждый шаг.

А оно, братцы, вышло наоборот. Втянулся.

Выхожу во двор — а там Сизов. Сосед мой из семнадцатой, человек обстоятельный до невозможности, у него даже кашель по расписанию. И у него — тоже браслет. Синий. Ну, думаю, все.

— Сколько, — спрашивает, — намотал, Егорыч?

— Шесть тыщ, — говорю. А сам приврал на тыщу. Для веса в разговоре.

— А у меня восемь двести, — говорит Сизов и рукав так подтягивает, чтоб я цифру видал. Аккуратно подтягивает. С достоинством.

Вот тут, товарищи, во мне что-то и дернулось. Как поплавок, когда рыба подойдет. Восемь двести. У него. У Сизова, который лифтом до почтового ящика ездит.

И пошло.

Стал я ходить. Ну то есть — не то слово. Я стал маршировать. До магазина — три круга по двору лишних. За хлебом — через дальнюю остановку. Мусор вынести — так я с тем пакетом до самого гастронома доходил и обратно, будто у меня в нем не картофельные очистки, а важная государственная бумага.

К пятнице у меня было одиннадцать тысяч. У Сизова — двенадцать.

Не спалось мне в ту пятницу.

Лежу и думаю: обойдет. Обойдет меня Сизов, и будет во дворе первый по шагам человек, а я при нем — так, приложение. И тут, братцы, меня и попутал нечистый. Резиновый такой, легонький нечистый, на запястье.

Подхожу я к стиральной машине. У меня «Индезит», старенький, на отжиме трясется так, что соседи снизу думают — метро строят. И я, значит, снимаю браслет с руки и приматываю его резинкой к барабанной дверце. И запускаю отжим. На тыщу оборотов.

Сел на табурет. Сижу. Слушаю, как моя честь трясется в машине.

К утру прибор показал сорок две тысячи шагов.

Сорок. Две. Тысячи. Это я, выходит, за ночь до соседней области дошагал, не вставая с табурета.

Выхожу во двор гоголем. Сизов свой рукав подтянул — а я свой закатал по локоть. Молча. Как козырь кладут.

Он на цифру глянул — и сел на лавку. Прямо сел, где стоял.

К обеду про меня уже знал весь дом. К вечеру — знала поликлиника. Докторша моя чуть в ладоши не хлопала.

— Тимофей Егорыч! — кричит. — Да вы у нас феномен! Сорок тысяч! Мы вас на «День здоровья» поставим. У нас в четверг в холле мероприятие, актив района, из газеты будут. Покажете народу зарядку. Как живой пример.

Живой пример. Мне бы, дураку, тут и сознаться. Сказать: докторша, милая, это не я, это «Индезит» мой на отжиме. Но гордость, братцы. Гордость — она без тормозов. Кивнул я. Согласился.

В четверг вешают в холле мой портрет. Крупно. Под ним лента: «Самый активный житель района Т. Е. Кузнецов». Народу — полный холл. Бабки, активистки, девушка из газеты с блокнотом, Сизов в первом ряду сидит смурной.

Выводят меня к трибуне.

— А теперь, — говорит докторша, — Тимофей Егорыч при нас, за сегодняшнее утро, сколько нашагал? Прибор-то не соврет!

И берет мою руку. И поднимает браслет ко всему собранию, как икону.

А на нем, братцы мои, за все утро — от дивана до трибуны — двенадцать шагов.

Двенадцать.

Тишина настала такая, что слышно было, как у девушки из газеты карандаш пишет. Медленно так пишет. Про меня.

Сизов в первом ряду вздохнул. Облегченно. По-человечески. И — веришь ли — подтянул свой синий рукав. В последний раз. Уже без всякого достоинства, а просто чтоб я видел: двенадцать тысяч. Честных. Ногами.

Так и вышло, товарищи, что я неделю был первым в районе бегуном — не сходя, можно сказать, с табуретки. А как настал час предъявить себя живьем — прибор меня и сдал. Не со зла. По правде. Он же считать умеет, а врать — нет. Это только мы, люди, обе науки разом освоили.

Браслет я после того снял и в ящик убрал. Хожу теперь так. Без счетчика. Оно, знаете, спокойнее — когда за тебя никто не считает. Разве что совесть. Но у той батарейка вечная.