Час, когда стучат

Времени я не боюсь. Его вообще боятся напрасно — оно никуда не спешит. Спешат стрелки. А само время сидит внутри механизма и терпеливо ждет, пока сотрется последний зубец на последней шестеренке.

Зовут меня Аркадий Ильич. Сорок с лишним лет чиню часы в подвале на Чистопрудном бульваре — вход со двора, две ступеньки вниз, лампа под зеленым абажуром. Вот и вся моя вселенная. Ходики, будильники, напольные «дедушки» в дубовых гробах. Простите — корпусах. Ремесло приучает говорить так: механизм ведь умирает совсем как человек. Сперва сбивается ритм. Потом замирает сердце — анкер. А потом его приносят ко мне, кладут на бархат, и я наклоняюсь и слушаю, что там еще отживает.

Чай пью цейлонский. Крепкий, до черноты, вприкуску с медовиком из кулинарии на Покровке.

Работаю по ночам. Днем город гремит, а ночью слышно тонкое: как дышит пружина, как считает секунды балансир. Тик. Так. Тик.

В ту ночь я слушал кассету. Старенький «Электрон», пленку зажевывало, но песню я знал наизусть, подпевал под нос, и голос из динамика хрипел вместе со мной:

«Тем, кто ложится спать — спокойного сна. Спокойная ночь».

Хорошая песня. Только вот спать в ту ночь никому в нашем доме не пришлось.

Начали стучать около часа.

Не в мою дверь — выше, на этажах. Я поначалу и внимания не обратил. Дом старый, доходный, звук по стоякам гуляет как хочет. Мало ли — сосед припозднился, ключ забыл.

Но стук был неправильный.

Понимаете, у каждого стука свой почерк. Я сорок лет слушаю ритмы, я их различаю, как вы различаете лица. Пьяный стучит рвано. Свой — коротко и знакомо. А этот... этот стучал ровно. Три удара, пауза, три удара. Метроном. Спокойный, будто у человека впереди целая вечность и он никуда, ну совершенно никуда не торопится.

И голос. Тихий, вежливый, он поднимался ко мне сквозь перекрытия:

— Простите за поздний час. Городская газовая служба. Плановая проверка.

Ночью. Проверка газа. В час пополуночи.

Я отложил лупу.

Есть у нас в доме легенда — старухи у подъезда до сих пор ею детей пугают. Давно, еще при Хрущеве, по московским домам ходил такой же вот вежливый. В хорошем пальто, в шляпе. Звонил в квартиры и говорил это слово — про газ. Ему открывали: кто ж не откроет службе. Особенно если дома один ребенок. Или одна старушка. Топорик он носил под полой, аккуратно завернутый, чтоб не звенел. Его тогда поймали. Вроде бы. Расстреляли. Вроде бы.

Стук переместился этажом ниже.

Три удара. Пауза. Три удара.

— Городская газовая служба. Откройте, пожалуйста.

Я сидел не шевелясь. В груди что-то дернулось — вот так, как рыба дергается на крючке. Чай остыл. Я его и теплым-то не любил, если честно.

Тик. Так.

Соседка сверху, Зинаида Марковна, глухая на одно ухо, восемьдесят три года, живет одна с котом. Она открывает всем. Она и мне-то, когда часы приносила, дверь настежь: «Заходи, Аркаша, чайку». Она откроет.

Я встал. Колени хрустнули громче, чем хотелось.

Стук был уже на втором. Прямо надо мной. Половицы дышали под чьими-то шагами — неторопливыми, обстоятельными. Скрип. Пауза. Скрип.

— Проверка газа. Я вас не задержу.

А потом — тишина.

Не та тишина, когда человек ушел. Другая. Плотная. Такая тишина бывает в механизме за секунду до того, как сорвется боевая пружина. Я эту секунду знаю. Я в ней живу сорок лет.

И в этой тишине — шаги. Вниз. Ко мне.

Две ступеньки вниз, во двор, к моей двери. Кто вообще знает, что тут, в подвале, кто-то есть? Свет? Я же не гасил зеленую лампу. Она сквозь щель под дверью — тоненькая зеленая полоска на снегу. Как приглашение.

Скрип верхней ступеньки.

Скрип нижней.

Три удара. Пауза.

— Простите за поздний час, — сказал голос совсем близко, ласково, почти нежно, у самой моей двери, обитой войлоком и дерматином. — Городская газовая служба. У вас, я вижу, еще не спят. Откроете?

У меня в подвале нет газа. Ни трубы, ни плиты, ни горелки — ничего. Одно электричество.

И он это, кажется, прекрасно знал.

Я не ответил. Я стоял и смотрел на дверную ручку — старую, латунную, я ее сам чистил по субботам. И ручка медленно, беззвучно пошла вниз. Кто-то с той стороны давил на нее — терпеливо, ровно, без спешки. У человека ведь впереди целая вечность.

Кассета в «Электроне» дощелкала до конца и встала. И в наступившей тишине я услышал, как из-за двери он тихонько подпевает. Мою же песню. Тем, кто ложится спать.

Замок держит. Пока держит.

А стрелки на всех часах в моей мастерской — на ходиках, на будильниках, на напольных «дедушках» — в эту секунду показывали одно и то же время. Ровно час. Я такого за сорок лет ни разу не видел, чтоб они все, все до единого, встали разом.

Час, когда стучат.