Час X-й: последняя запись Нумера Д-503

И я надеюсь — мы победим. Больше: я уверен — мы победим. Потому что разум должен победить. Так я записал вчера. Или, может быть, позавчера — теперь я не всегда уверен в числах, хотя число есть самое верное, что осталось у человека.

Мне вырезали фантазию. Хирург сказал: маленький узелок в основании мозга, и все. И действительно — все. Я гладок изнутри, как стекло. Я прозрачен. И оттого мне надлежало бы быть счастливым, ибо счастье, как известно, есть отсутствие. Отсутствие лишнего.

Сегодня я снова сидел за столом у Газового Колокола.

Ее привели. Ту, чье имя я обязан был забыть и забыл — почти. Осталась буква. Одна прямая, острая буква, как надрез. Я смотрел, как из-под Колокола откачивают воздух. Ее лицо белело, потом синело. Она смотрела на меня. Прямо. Она все смотрела и смотрела, и я ждал, что во мне что-то дрогнет — та самая рыбка на крючке, о которой я когда-то писал в этих записях, — но не дрогнуло ничего. Пустота. Ровная, как вычисленная поверхность.

И я улыбнулся ей. Спокойно. Разумно.

Вот тут и началось.

Потому что она — умирая, задыхаясь, теряя цвет, — вдруг тоже улыбнулась. Мне. И в улыбке этой не было ни страха, ни укора, ни просьбы. Было другое. Было — как бы сказать — превосходство. Так улыбается тот, кто знает нечто, чего у тебя отняли вместе с маленьким узелком.

Ночью я не спал.

Я, вылеченный, я, прооперированный, гладкий и прозрачный, — лежал и не спал, и это было первое нарушение. Я поднялся. Подошел к стеклянной стене. За стеною — Единое Государство, ровные проспекты, зеленая стена вдали, и все залито тем ровным, ничьим светом, при котором не бывает теней. У нас нет теней. Тень есть недоработка природы, ее досадная описка, и мы ее исправили.

И все-таки.

Я приложил ладонь к стеклу. Стекло было теплым — от меня. И я подумал: если фантазию вырезали, откуда же я знаю, что стекло могло бы быть иным? Откуда я знаю слово «иным»? Ведь чтобы знать, что бывает «иначе», надо это «иначе» вообразить. А воображать мне более нечем.

Значит, что-то осталось.

Маленький узелок. Хирург, верно, не все выскреб. Или выскреб, да оно отросло — как отрастает ноготь, как отрастает то дикое, косматое, что мы срезаем с себя каждое утро вместе со щетиной и не думаем о нем. Человек ведь только и делает, что срезает с себя человека. С утра до вечера. А оно отрастает к ночи.

Утром я пошел на службу.

ИНТЕГРАЛ стоял на стапелях — огромный, стеклянно-огненный, устремленный вверх. Мой ИНТЕГРАЛ. Мы построим его и понесем наше математически безошибочное счастье на другие планеты, тем несчастным существам, что еще живут в диком состоянии свободы. Мы принудим их быть счастливыми. Иного средства нет.

Я поднялся в конструкторскую. Развернул чертеж. И — рука сама, помимо меня — начертила в углу листа кривую. Не формулу. Не расчет. Просто кривую линию, которая никуда не вела и ничего не означала. Волну. Или прядь волос. Или дым.

Я смотрел на нее долго.

Потом вошел Хранитель. Он всегда входит вовремя; у Хранителей это в природе. Он посмотрел на чертеж, посмотрел на меня, посмотрел на угол листа. И спросил ровно:

— Что это, нумер Д-503?

Я мог бы сказать: описка. Дефект руки. Я мог бы сказать: сотрите, это ничто. И меня бы отвели, и вырезали снова, и я стал бы опять гладким, и это было бы правильно, разумно, окончательно.

Но я сказал:

— Не знаю.

Два слова. Впервые за все время после Операции я произнес их — и они были правдой, единственной моей правдой. Не знаю. Какое дикое, какое запретное, какое сладкое сочетание звуков. У кого есть Таблица, у того нет «не знаю». А у меня — есть.

Хранитель кивнул и вышел. Он не тронул чертежа. И это страшнее всего. Потому что это значит: им нужно, чтобы кривая осталась. Им нужно, чтобы во мне снова отросло дикое, — а после они снова придут и снова вырежут, и снова я подпишу, и снова буду счастлив, и снова отрастет. Вечное движение. Идеальный механизм. Они и это, оказывается, вычислили.

Я пишу эту запись и знаю, что ее прочтут.

Пусть. Я больше не боюсь — вернее, я снова научился бояться, а это, я теперь понимаю, и есть быть живым. Там, за зеленой стеною, где ветер и птицы и беспорядок трав, — там сейчас те, кто ушел. И она, может быть, все-таки не под Колоколом, может быть, я видел не ее, может быть, мне это лишь показалось моею отросшей фантазией. Я хочу так думать. Впервые в жизни я хочу — а не вычисляю.

Завтра снова придет хирург.

Пусть приходит. Я знаю теперь тайну, которой не знает Единое Государство при всей его безошибочности: нельзя вырезать бесконечность. Можно срезать ветку — вырастет две. В человеке заложено деление, как в клетке, как в дроби, у которой нет последней цифры. И пока есть хоть одна невырезанная кривая — √-1 живо. Иррациональное живо. Оно спит на дне самого гладкого стекла и ждет своего часа.

А час — придет.

Я спокоен. Разум должен победить. Только я больше не уверен, чей это разум и на чьей он стороне. И, кажется, именно в этой неуверенности — я впервые за всю запись — почти счастлив.