Часы, которые отстали на двадцать лет

Ремонтирую часы в Тбилиси, на Сухом мосту, тридцать два года. Мастерская — три метра на три, зато вывеска настоящая, латунная, еще отцовская.

Приходит как-то мужчина, лет сорока пяти, приносит наручные часы. Старые, механические, «Победа» еще советская. Просит: почините, только детали родные ставьте, никакой замены.

Открываю крышку — а внутри вместо родного механизма стоит китайский кварцевый, дешевый, копеечный, из тех, что на рынке продают партиями по сто штук.

Спрашиваю: «Кто вам ставил?»

Молчит. Краснеет. Потом признается.

История такая. Часы отцовские, тот их с фронта привез, берег, детям завещал. А сын в двенадцать лет, играя, уронил их в бочку с дождевой водой. Механизм, понятное дело, встал намертво. Испугался страшно, побежал к соседу-часовщику (не ко мне, к другому, тот давно уже помер), выпросил самую дешевую замену, лишь бы отец не заметил. Тикают — и ладно.

Отец так и не узнал. Двадцать лет часы ходили — не то чтобы точно, а как получится: то спешат на полчаса, то отстают. Но ходили же!

Теперь отца нет. Сын решил починить как следует — из уважения, для памяти. А заодно и совесть свою наконец-то успокоить.

Сижу, разбираю этот кварцевый ужас, ищу оригинальный механизм для «Победы» — благо, есть у меня один такой, от донора, лет пять пылился без дела в коробке из-под гвоздей.

Поставил. Завел. Тикают ровно, как положено.

Мужчина забрал, чуть не прослезился. Спрашивает: «Сколько с меня?»

Отвечаю: «За ремонт — тридцать лари. За двадцать лет вранья отцу — это уже бесплатно, я не в претензии, сам в детстве такое проделывал».

Ушел довольный. А на прощание, уже у самой двери, случайно задел рукавом старые карманные часы на витрине — те упали, стекло треснуло. Извинялся минут десять, я только рукой махнул: с кем не бывает.

А я потом весь вечер думал: сколько еще в мире таких часов ходит — с чужим сердцем внутри, и никто не в курсе.