Чат, или Как я на пенсии снова в корректоры угодил

Сорок один год я расставлял чужие запятые. Издательство, потом типография, потом снова издательство — названия менялись, вывеска менялась, запятые оставались. Я вычитывал все подряд: инструкции к соковыжималкам, любовные романы, брошюру «Разведение кроликов в условиях средней полосы». Кролики, к слову, были написаны грамотнее романов.

На пенсию я вышел тихо. Без речи, без наручных часов на бархатной подушечке. Начальница отдела, женщина сухая и точная, как хороший тире, подарила мне ежедневник в кожзаме и сказала:

— Отдыхайте, Лев Борисович. Теперь запятые не ваша забота.

Она ошиблась.

Виноват, как водится, сын. Приехал на выходные, взял мой телефон, потыкал пальцем и объявил, что подключил меня к «домовому чату». Дом на Лесной, восемь. Триста двенадцать участников. «Пап, тут вся движуха. Отключат воду — ты первый узнаешь».

Воду и правда отключали часто. Но узнавал я не только про воду.

Первое сообщение, которое я прочел, звучало так: «Уважаемые жители ложте мусор акуратней возле бачков крыса». Без единого знака. Крыса — без запятой, будто она член предложения, полноправный жилец. Я смотрел на этот текст минуты три. Может, пять. Что-то во мне дернулось — знаете, как половица под ногой, которую сорок лет обходил, а тут наступил.

Я написал: «Ложат» не существует. Есть «кладут». И перед «крыса» нужна запятая.

Ответ пришел мгновенно. «А ты кто такой». Без вопросительного знака, разумеется.

Так начиналась война.

Сперва я держался в рамках. Поправлял вежливо, с оговорками — «позволю себе заметить», «если не ошибаюсь». Куда там. Меня стали звать «дед с запятыми». Потом просто «Запятой». Девочка из сорок пятой, судя по всему школьница, прислала картинку с котом в очках и подписью «граммар-дед вышел на охоту». Кот, между прочим, был симпатичный. Но подпись — с ошибкой.

Главной в чате была Зинаида Марковна. Староста. Женщина громадного авторитета и катастрофической пунктуации. Она писала капслоком, длинными очередями, где слова шли сплошным составом без промежутков между вагонами, и все это венчалось тремя восклицательными знаками, как три гудка на переезде. При этом каждое ее слово принималось к исполнению. Она писала «оплотите за домофон до пятнадцатого» — и весь дом покорно оплачивал. Оплот. Крепость домофона.

Я поправил и ее.

Это, я понимаю теперь, была ошибка стратегическая. Все равно что в коммуналке поправить соседку, у которой ключ от общей кладовки.

Зинаида Марковна не ответила. Она сделала хуже. Она написала: «Товарищи некоторые тут грамотные а мусор за собой не убирают».

На меня, разумеется. Хотя мусор я вынашивал безупречно — в двух пакетах, пластик отдельно.

К вечеру в чате шло голосование. Не за уборку. За меня. «Предлагаю удалить того кто всех учит поставьте плюс кто за». Плюсы посыпались, как штукатурка. Двадцать. Сорок. Я сидел и смотрел, как триста двенадцать человек решают мою судьбу, и в груди было пусто и звонко, как в подъезде ночью.

Жена сказала:

— Ну и слава богу. Хоть телефон замолчит.

Он не замолчал.

Утром пришло личное сообщение от Зинаиды Марковны. Первое за все время. Она писала — уже без капслока, тихо, будто шепотом сквозь стену:

«Лев Борисович. Голосование я остановила. Дело есть. Мне в управу бумагу подавать про ремонт кровли а я как напишу так они отказывают говорят безграмотно составлено несерьезно. Помогите. По-соседски. А то течет».

Я помог. Составил ей бумагу — с абзацами, с «прошу рассмотреть», с запятыми на своих местах, как солдаты по росту. Кровлю, между прочим, потом починили.

А дальше случилось то, чего я не предусмотрел за сорок один год работы с текстом.

Весть разнеслась. Теперь каждое свое объявление жители сперва присылают мне. В личку. «Лев Борисович гляньте перед тем как в чат». Про отключение воды, про потерянные варежки, про машину во дворе, которая «мешаит проезду». Я гляжу. Правлю. Возвращаю. По двадцать штук в день.

Меня даже как-то официально назвали — «редактор чата». Должность почетная, бессрочная и, что характерно, без оклада.

Сорок один год я мечтал о том дне, когда чужие запятые перестанут быть моей заботой.

Я дожил до этого дня. И в тот же вечер снова сидел над чужим текстом — теперь бесплатно, на диване, в тапках. Разница только в том, что раньше мне за это платили семьдесят два рубля надбавки. А теперь платят уважением.

Уважение, братцы мои, к пенсии не прилагается. Проверено.