Диван, или Как я пятерых друзей на восьмой этаж поднял

Переезжал я в июне. Дело, казалось бы, не для летописи: из одной съемной в другую, через полгорода, вещей — два баула да коробка с книгами. Все это я честно перевез сам, на арендованной «газели», за девятьсот рублей.

И умолчал бы обо всем, если бы не диван.

Угловой. «Милан». Сорок одна тысяча девятьсот на маркетплейсе, со скидкой в честь какого-то праздника, которого никто не помнил. Курьеры выгрузили его у подъезда, поставили на асфальт — огромный, серый, похожий на выброшенного на берег кита, — и уехали. «Подъем и сборка — отдельная услуга», сказал старший, не глядя. Услуга стоила еще три тысячи. Я, как человек с высшим образованием и пятью друзьями, решил обойтись.

Друзей я собрал через чат. Формулировка была честная ровно наполовину: «Помогите занести один диван, десять минут, потом пицца». Все пятеро знали, что это ложь. Все пятеро пришли. В этом, если разобраться, и состоит дружба.

Гарик пришел в шлепанцах. Сева — с похмелья, но с энтузиазмом. Шурин Толик — с рулеткой, которой он потом все испортил. Еще был сосед снизу Виктор Палыч, набившийся сам, из любопытства, и племянник Севы, парень лет семнадцати, приехавший на самокате и не понимавший, во что вписался.

Лифт отпал сразу. Диван вошел в него ровно наполовину — то есть не вошел. Мы стояли и смотрели, как двери упираются в серый бок и обиженно разъезжаются обратно.

— По лестнице, — сказал Гарик.

Восьмой этаж.

Первые три пролета прошли бодро. На четвертом Сева сказал, что дальше — только за отдельную пиццу. На пятом диван заклинило в повороте, между перилами и почтовыми ящиками, намертво, как пробку в горле. Мы тянули его вверх, вниз, вертели то одним углом, то другим. Диван не поддавался. Он вообще, по-моему, обиделся.

— Тут геометрия, — сказал Толик и достал рулетку.

Мерил он долго. Мерил проем, мерил диван, мерил себя зачем-то. Вывод был научный: диван не пройдет. Никак. Ни при какой геометрии.

— И что теперь? — спросил я.

— А теперь, — сказал Виктор Палыч мечтательно, — только через окно.

Вот с этого слова все и покатилось под откос.

Восьмой этаж, напоминаю. Балкона нет. Есть окно в комнате и моток бельевой веревки, оставшийся от прежних жильцов. Веревку Гарик признал ненадежной, и Севин племянник тут же заказал на маркетплейсе стропу с доставкой за пятнадцать минут. Курьер приехал за двенадцать. Прогресс, что ни говори, шагнул.

Диван спустили обратно во двор. Двор к тому времени уже жил переездом как своим кровным делом. В домовом чате шло голосование. Кто-то писал «уроните», кто-то — «а разрешение на подъемные работы есть?», кто-то выложил фото и подписал: «цирк приехал». Бабушки с лавочки заняли, можно сказать, партер.

Стропу закинули наверх. Обвязали кита. И потянули.

Я стоял у окна, принимал. Гарик, Толик и Виктор Палыч тянули из комнаты. Сева с племянником внизу направляли и кричали противоречивое: «Левее! Нет, правее! Стой! Не стой!»

Диван полз вверх по стене медленно, важно, покачиваясь, как воздушный шар с надписью «Милан». На пятом этаже из окна высунулась незнакомая женщина в бигуди, посмотрела на проплывающий мимо диван и молча закрыла окно. Ей, видимо, все стало ясно про этот дом.

Мы втащили его. Втащили! В четыре руки, в шесть, в восемь — я уже не считал. Диван рухнул на пол посреди комнаты, пыльный, поцарапанный об карниз, но — дома. Мы стояли над ним, мокрые, счастливые, как рыбаки над марлином. Двор внизу зааплодировал. Честное слово, зааплодировал.

И тут пришла жена.

Она обошла диван кругом — раз, другой. Потрогала обивку. Села. Встала. Посмотрела на него так, как смотрят на человека, который пришел не туда.

— Серый, — сказала она.

— Серый, — согласился я.

— Я думала, он графитовый. На картинке был графитовый.

Повисла тишина. Тяжелая, как сам диван. Толик на всякий случай убрал рулетку в карман.

— Ну ничего, — сказала жена бодро. — Четырнадцать дней на возврат. Я уже оформила, пока вы его несли. Курьер завтра в десять. Заберут прямо от подъезда.

Мужики молчали. Севин племянник тихо сел на возвращаемый диван и, кажется, впервые за день понял устройство взрослой жизни.

— От подъезда, — уточнил Гарик. — То есть вниз его — уже их забота?

— Их, — сказала жена. — Подъем и спуск — отдельная услуга.

Пиццу мы ели на полу. Диван стоял рядом, серый, чужой, временный жилец, которому уже выписан ордер на выселение. Мы старались на него не смотреть. Он на нас, по-моему, тоже.

Утром пришли двое курьеров. Молодые, спокойные. Оглядели диван, оглядели восьмой этаж, оглядели меня.

— Через окно спускали? — спросил старший буднично.

— Через окно.

— Мы так не работаем, — сказал он. — Мы только до лифта.

И ушли. А диван остался. Серый. Наш. Похоже, навсегда.