Должок, или Как я одному человеку три рубля простил поневоле

Есть люди, братцы мои, которые в долг дают легко. Дал — и забыл. У такого человека душа широкая, как проходной двор: все через нее гуляет, ничего не задерживается. А я не такой. Ежели я дал рубль, этот рубль у меня в голове сидит и днем и ночью, как гвоздь в сапоге.

И вот дал я Мишке Барабанову. Из планового отдела. Восемь рублей. До получки.

Восемь.

Оно, конечно, при окладе в девяносто не капитал. Но и не тьфу. На восемь рублей я, к примеру, собирался жене боты справить да еще, глядишь, на трамвай до тетки в Лесном осталось бы. А тут — на тебе. Подошел Мишка в обеденный перерыв, теплый такой, задушевный, и говорит: «Кузьмич, выручи. До получки. Жена, понимаешь, зуб рвать пошла, а денег — ноль целых».

Ну как тут откажешь. Зуб — дело святое. Достал я восемь рублей, отдал под честное, можно сказать, слово. И стал ждать получки.

Получка пришла. А Мишка — нет. То есть сам-то он ходил, живой-здоровый, ел в буфете котлеты по сорок копеек и даже, я заметил, компот брал. А про долг — молчок. Будто и не было ничего. Будто я ему те восемь рублей во сне приснился.

Неделю я терпел. Из гордости. Думаю: человек интеллигентный, сам вспомнит, совесть заговорит. Ага. Заговорит она, как же. У иного человека совесть — что теща на даче: вроде и есть, а голоса не подает.

Стал я, значит, намекать. Тонко. Подойду к его столу и говорю громко, будто сам с собой: «Эх, деньги-денежки, где ж вы гуляете». Мишка не слышит. Считает свои ведомости. Я еще громче: «Кому должен — тому и я говорю: пора и честь знать». Мишка поднимает голову, глядит ясными глазами и отвечает: «Это ты, Кузьмич, верно подметил. Народ нынче совести не имеет».

Вот и поговори с таким.

Перешел я к осаде по всем правилам. Стал Мишку караулить. У вешалки его подстерегу — а он в другую дверь. В буфете к нему подсяду — а он котлету свою в газетку и на выход. Ловкий, черт, как налим. Уж я его и в коридоре зажимал, и на лестнице, и один раз чуть в уборной не настиг — да он и там как-то боком, боком да мимо.

А в груди у меня уже не то что гвоздь. В груди у меня целая кузница. Все колотится, все кипит. Я про эти восемь рублей и жене рассказал, и соседу по коридору, и даже, грешным делом, курьерше Нюре из машбюро — так, между прочим, для сочувствия. Весь этаж уже знал, что Барабанов Кузьмичу должен и не отдает. Мишка идет по конторе — а вслед ему шепоток. Хорошо, думаю. Пущай попарится.

И вот в пятницу я решился. Все. Хватит намеков. Подхожу к нему при всем отделе, руки в боки, и говорю громко, чтоб и в бухгалтерии слыхали:

— Михаил Степаныч. Отдавайте мои восемь рублей. По-хорошему прошу. При свидетелях.

В отделе — тишина. Барышни перестали строчить. Даже старший счетовод Пафнутьев очки на лоб задрал.

Мишка отложил перо. Встал. Оправил пиджачок. И так это спокойно, будто не при народе, а у себя на кухне, говорит:

— Отдам, Кузьмич. С полным нашим удовольствием. Дай только сперва мы с тобой посчитаемся. Ты за прошлую весну трешку помнишь? Что я тебе на именины Пал Палыча вносил, а ты «завтра, завтра»? Помнишь. А рубль двадцать за подписку на журнал, когда ты кошелек дома забыл? А в марте, когда мы с тобой в кино ходили, — билеты чьи были? Мои. И пиво после — мое. Вот и считай.

И достает, шельма, из кармана бумажку. Заранее, значит, заготовил. И читает по ней, как приговор.

Я стою. В голове — арифметика, а арифметика, братцы мои, вещь беспощадная. Складываю, вычитаю. И выходит у меня по всем правилам, что не Мишка мне восемь рублей должен, а я ему. Рубль сорок. Сверху.

— Так что, — говорит Мишка ласково, — не восемь ты мне гони, а рубль сорок. И тогда мы квиты.

В отделе — хохот. Барышни платочками рты закрыли. Пафнутьев очки уронил.

Отдал я ему рубль сорок. При всех. И ушел к своему столу — тихий, как после бани, только без всякого удовольствия.

Вот с тех пор, братцы, я в долг даю иначе. Дал — и записываю. И себе записываю, и тому, кому дал. А главное — что мне давали, тоже записываю. Потому как ходить за своими восемью рублями, а вернуться домой должником на рубль сорок — это, я вам доложу, наука. Дорогая. Как раз рубля на четыре.