Донос, обыск и сожжённые рукописи: за что арестовали автора «Одесских рассказов»

Тринадцать лет между двумя главными книгами. Одна рукопись романа, изъятая при обыске и пропавшая без следа. И фраза, которую сам автор бросил на съезде писателей как шутку, а она стала эпитафией. Сегодня Исааку Эммануиловичу Бабелю исполнилось бы 132 года — и это отличный повод разобраться, почему его так боялись при жизни и почему без него нельзя представить русскую прозу двадцатого века.

Родился он в Одессе, в Молдаванке — районе, который сам же потом превратил в литературную легенду почище любого путеводителя. Отец торговал сельхозтехникой, мечтал видеть сына то ли скрипачом, то ли инженером; мальчик же зубрил Талмуд, французский, немецкий — и параллельно таскался по одесским дворам, впитывая говор биндюжников и контрабандистов. Приходится. Ещё как приходится.

В Петрограде юного автора заметил Горький. Прочитал ранние рассказы, поморщился — и сказал буквально следующее: иди в люди, голубчик, насмотрись жизни, тогда и пиши. Бабель послушался буквально: пошёл матросом, служил в ЧК, мотался с продотрядами, а летом двадцатого — с Первой конной армией Будённого по Польше. Разведчик? Военкор? Писарь при штабе? Должность звучала скромно. Опыт вышел бесценным.

Из этого опыта родилась «Конармия» — и тут началось веселье. Будённый прочитал книгу и рассвирепел: где, спрашивается, героика, где красные орлы революции? А там красноармейцы режут глотки пленным, насилуют, мародёрствуют, и всё это описано ровным, почти акварельным языком, без единого крика. Маршал требовал разгромить клеветника в прессе. Горький — вот же ирония — вступился и не позволил задушить книгу в зародыше. Она вышла. Стала классикой. Будённого сегодня помнят в основном благодаря скандалу, который он сам и раздул.

Параллельно шли «Одесские рассказы» — и вот здесь стоит остановиться подробнее, потому что там случилось нечто странное для советской литературы: бандит Беня Крик получил статус культурного героя. Не осуждаемого злодея, а именно героя — обаятельного, хитрого, по-своему благородного короля еврейской Молдаванки. Цензура морщилась, читатели хохотали и цитировали. «Дурак делает поступок, а потом сам о нём страшно жалеет» — примерно такими афоризмами Бабель усыпал страницы, между делом переворачивая устоявшиеся представления о том, каким должен быть положительный персонаж советской прозы.

Стиль. Вот за что его до сих пор изучают в мастерских прозы по всему миру. Бабель писал редко — несколько рассказов в год, иногда меньше — зато каждое предложение выверял, как ювелир камень. Сам объяснял это через любимого Мопассана: никакая железная сила не способна ворваться в человеческое сердце так, как точка, поставленная в нужном месте. Абзац у него мог убить — в смысле, добить читателя эмоционально — сильнее, чем страница чужого текста. Экономия здесь работала как оружие.

Именно это молчание в итоге его и подкосило. На Первом съезде советских писателей в тридцать четвёртом он под общий смех признался: я, мол, изобрёл новый жанр — жанр молчания. Зал аплодировал остроумию. Власть услышала другое: писатель, который не воспевает пятилетки, не пишет о колхозах, отмалчивается — значит, есть что скрывать. Шутка обернулась приговором на годы вперёд.

В мае тридцать девятого за ним пришли ночью. Обыск на даче в Переделкино и в московской квартире изъял всё: черновики, дневники, наброски нового романа, письма. Рукописи так и не нашли — ни тогда, ни позже, ни сейчас. Целый пласт непрочитанной русской литературы сгорел в архивах НКВД или сгинул где-то ещё, и мы никогда об этом не узнаем наверняка.

Следствие шло по накатанной схеме тех лет: обвинение в шпионаже, признательные показания, вырванные силой, закрытый суд. Приговор привели в исполнение в начале сорокового, в подвале Бутырки — сухая казённая формулировка, за которой прячется целая оборванная литература. Родным сообщили лживую дату смерти и лживую причину; правду семья узнала только через полтора десятка лет, уже после реабилитации в пятьдесят четвёртом.

А теперь — к делу, ради которого вообще стоит вспоминать даты рождения. Влияние Бабеля на литературу оказалось несоразмерно его скромному по объёму наследию. Хемингуэя с ним сравнивали ещё при жизни обоих — за схожую беспощадную лаконичность, за умение убрать всё лишнее и оставить только нерв. Советская военная проза, «лейтенантская проза» шестидесятых, весь корпус текстов о войне без прикрас — все они, осознанно или нет, идут от бабелевской формулы: показывать грязь и красоту вплотную друг к другу, без утешительной лжи.

Одесса, кстати, своего мифотворца не забыла: Молдаванка так и живёт в туристических путеводителях как земля Бени Крика, хотя криминальный колорит там давно уступил место сувенирным лавкам. Занятно, что литературный бандит пережил и своего создателя, и режим, который этого создателя уничтожил.

Вот и вся история: мастер, умевший молчать красноречивее многих болтунов, замолчал навсегда не по собственному выбору. Рукописи не нашли. Зато рассказы остались — и продолжает резать по живому спустя девяносто с лишним лет после написания. Не самая плохая месть тем, кто пытался стереть автора из истории.