Дядя, или Как я перед управдомом родство по науке доказывал

Дядя свалился мне на голову в четверг. Буквально.

Без телеграммы, без предупреждения, зато с мешком, в котором что-то живое ворочалось и время от времени говорило «ме-е». «Здорово, племяш, — сказал он с порога, вытирая лоб картузом. — Я к тебе. Погостить. Так, недельки на две. Или на три — как пойдет».

А у нас в доме, братцы мои, был управдом. Пантелей Сидорович. И это, я вам доложу, обстоятельство пострашнее любого мешка с живой козой.

Человек он был въедливый. Не то чтобы злой — а такой, знаете, у которого в голове одна прямая линия и по обе стороны от нее пропасть. Прописан — живи, дыши, пользуйся горячей водой по вторникам. Не прописан — тебя как бы и нету. Ты пар. Ты сквозняк в коридоре.

И вот на третий день он меня подкараулил у почтовых ящиков.

— Гражданин Свистунов, — говорит, и брови у него поехали вверх, как шлагбаум. — До меня дошли сведения. Будто у вас проживает лицо. Постороннее.

— Не постороннее, Пантелей Сидорович. Родное. Дядя.

— Дядя, — повторил он так, будто пробовал слово на зуб и оно оказалось фальшивое. — А документ, подтверждающий, что он вам дядя, — имеется?

Вот тут я, признаться, растерялся. Потому как — ну какой документ на дядю? Дядя — он и есть дядя. Он мне на именинах в шесть лет подарил свисток и сломал папин граммофон. Разве это в паспорт впишешь?

— Он мамин брат, — говорю. — Родной. Тихон Егорыч.

— Мамин брат должен доказываться, — отрезал управдом. — Приведите свидетелей. Двух. Которые лично удостоверят факт родства. Иначе — выписать дядю в двадцать четыре часа.

Свидетелей. Родства. Двух.

Вы когда-нибудь искали в большом городе человека, который под присягой подтвердит, что ваш дядя — это ваш дядя? Я искал. Три дня.

Соседка с четвертого, Клавдия Петровна, согласилась — но за фунт сахару. «Скажу, — говорит, — что помню его младенцем». Дяде, между прочим, шестьдесят два. Ну да управдому виднее, каким он был младенцем.

Второго свидетеля я нашел в лице сапожника Мойши с угла. Тот вообще дядю первый раз видел, но за полтинник и стакан согласился припомнить, как они с Тихоном Егорычем «в одном полку служили». В каком полку — не уточняли. Главное — душевно.

И вот наступил день суда. То есть — приема у управдома.

Сидит Пантелей Сидорович за столом, перед ним амбарная книга толщиной с добрую Библию, сбоку — печать в футлярчике, как драгоценность. Ввожу я свою свиту. Дядя в чистой рубахе, козу, слава богу, дома заперли.

— Знаете этого гражданина? — тычет управдом в дядю.

— Как же не знать, — всплакнула Клавдия Петровна. — Я его во-о-от таким помню. В пеленочках.

Дядя крякнул, но смолчал. Молодец, выдержка.

— А вы?

— Однополчане, — браво доложил Мойша. — Огонь и воду. Он мне под Царицыном, можно сказать, жизнь спас. Или я ему. Запамятовал уж, кто кому.

Пантелей Сидорович слушал, и лицо у него делалось все кислее, все длиннее. Что-то ему тут не нравилось. Дошлый был человек, ничего не скажешь.

— Значит, дядя, — говорит наконец. — Родной. Мамин брат. Тихон, стало быть, Егорыч.

— Так точно, — говорю я и уже чувствую под ребрами такую сладость, будто выиграл в лотерею перину.

И тут дядя, который все это время молчал, вдруг поворачивается к управдому и говорит эдак просто, по-деревенски:

— А чего это ты, мил человек, так за меня хлопочешь? Я ж не остаюсь. Мне завтра поутру назад. Я в город-то на один день — козу на выставку показать да зятю привет свезти. Куда мне у вас прописываться? У меня своя изба, свой огород, я тут в вашем каменном мешке и ночи не высплю.

Тишина. Такая, что слышно, как в футляре скучает печать.

Пантелей Сидорович смотрел на дядю долго. Потом на меня. Потом на амбарную книгу. Потом снова на дядю.

И вдруг — я такого за ним отродясь не замечал — у него задрожал подбородок.

— Своя изба, — тихо повторил он. — Огород. И козу — на выставку… Тихон Егорыч, а туда, к вам… чужих-то берут? Ну, скажем, на постой? Человека тихого, при печати?

Вот тут, братцы мои, я все и понял. Понял, что три дня бегал за свидетелями, извел фунт сахару, полтинник и последнюю совесть — а грозу нашего дома, Пантелея Сидоровича, сокрушила не бумага. И не печать.

Ее сокрушила одна деревенская коза, которую он в глаза не видел.

Дядя уехал наутро. А управдом с тех пор при встрече жмет мне руку и все выспрашивает: как там, мол, у Тихона Егорыча — не подросла ли коза, да велик ли огород, да прописывают ли к нему дачников. И глядит при этом в окно, за которым — двор, помойка и вечный наш серый асфальт.

Прописать бы его к дяде. Да только, боюсь, свидетелей родства мы уж точно нигде не сыщем.