Его смех приравняли к преступлению: за что затравили самого весёлого писателя СССР

Представьте: миллионы людей цитируют вас на каждой кухне, ваши фразы уходят в народ быстрее, чем сводки Совинформбюро, а тираж раскупают за неделю. А потом — один доклад, зачитанный с трибуны, и вы враг. Не шпион, не вредитель. Просто — смешно писал не про то.

10 августа исполняется 132 года со дня рождения Михаила Михайловича Зощенко — человека, который сделал из советского быта анекдот, а из анекдота — литературу. «Аристократка», «Баня», «История болезни» — эти рассказы знали наизусть задолго до появления мемов. Собственно, Зощенко мемы и придумал, просто термина такого тогда не было.

Родился он в Петербурге, в семье бедного художника-передвижника и актрисы, писавшей рассказы в свободное от детей время — а детей было восемь, так что свободного времени оставалось немного. Учился в гимназии посредственно, юридический факультет университета бросил после первого курса — не хватило денег на оплату, — а дальше пошла биография, которую не выдумаешь: фронт Первой мировой, отравление газами, контузия, орден за храбрость, потом Гражданская — и снова фронт, снова контузия. Он успел побывать почтово-телеграфным служащим, агентом уголовного розыска, сапожником, инструктором по кролиководству. Серьёзно. Кролиководство.

Абсурд? Ещё какой. Но именно из этого абсурда родился его язык.

Зощенко услышал, как говорит новый советский человек — не поэт, не барин, а вчерашний мещанин с базара, вооружённый парой газетных штампов и полным отсутствием чувства меры. Он не издевался над ним — точнее, издевался, но с любовью, что бесило критиков куда сильнее прямой сатиры. «Уважаемые граждане» — так называлась одна из книг, и в этом названии уже весь метод: ирония, спрятанная за вежливостью, будто нож в букете цветов.

Тиражи? Космические. Гонорары? Тоже. К концу двадцатых Зощенко — один из самых читаемых авторов страны, причём читает его буквально все: от дворников до наркомов. Говорят, сам Сталин посмеивался над его рассказами. Посмеивался — до поры.

А дальше случилось то, что случилось со многими: успех у миллионов оказался опаснее провала. В 1943 году вышла повесть «Перед восходом солнца» — вещь странная, местами исповедальная, местами похожая на популярную психологию пополам с автотерапией; Зощенко пытался разобраться в природе собственной хандры, той тоски, что преследовала его с юности и о которой он, кажется, ни разу толком не написал в юмористических рассказах. Журнал, где печаталась повесть, закрыли на середине публикации. Официальная формулировка звучала как приговор без суда: «клеветническое произведение».

Окончательно добили в 1946-м. Постановление ЦК «О журналах «Звезда» и «Ленинград»» — документ, где досталось и Ахматовой, и Зощенко разом, — обвинил его в пошлости, безыдейности и клевете на советский быт. Формулировки, придуманные Ждановым, были такими хлёсткими, что их до сих пор цитируют филологи — правда, уже с ужасом, а не с одобрением. Из Союза писателей исключили. Книги изъяли из библиотек. Публиковаться запретили почти полностью.

Тишина. Многолетняя.

Он пытался зарабатывать переводами — переводил с финского прозу, которую сам, по слухам, недолюбливал, но выбора не было; работал сапожником в артели инвалидов, хотя формально имел на руках орден за военную храбрость и всесоюзную славу за плечами. Абсурднее сюжета, чем у самого Зощенко, не придумаешь — и в этом главная горькая ирония: сатирик советского быта стал жертвой этого самого быта в его самой унизительной форме.

Реабилитировали его частично при Хрущёве, полностью — уже посмертно. Умер он в 1958-м в Ленинграде, немного не дожив до момента, когда «Аристократку» снова начали цитировать без опасения. Похоронили не в Ленинграде, а в Сестрорецке — писателя такого масштаба не пустили даже на «своё» кладбище на Волковском, где лежали коллеги по цеху. Мелочь? Да нет, символ.

Что от него осталось, кроме анекдотов про баню и аристократку? Собственно, целый пласт языка. Довлатов, Жванецкий, весь корпус позднесоветской сатирической прозы — все они так или иначе выросли из зощенковской интонации: рассказчик, который прикидывается простаком, чтобы сказать что-то очень не простое. Без него не было бы того особого советского и постсоветского юмора, что маскирует боль под ужимку рассказчика с рынка. Он первым понял: чтобы описать эпоху, не нужно писать оды — достаточно записать, как эта эпоха говорит сама с собой в очереди за керосином.

Так что, когда в следующий раз кто-то скажет, что сатира — это несерьёзно, вспомните: одного человека за неё довели до сапожной мастерской и вычеркнули из литературы почти на десять лет. Ничего себе несерьёзно.