Фамилия с историей

Костя Дыркин с такой фамилией не мог получить даже рассрочку на чайник.

Дело было не в нем. Костя как раз был парень аккуратный — курьер, велосипед, три года без единой опоздавшей доставки, копейку к копейке. Дело было в фамилии. С тех пор как ввели Единый реестр репутаций, банки, работодатели и арендодатели смотрели не на человека, а на слово в паспорте — и на цифру рядом со словом.

У Дыркиных цифра была 210 из тысячи.

За сто лет чего только на этой фамилии не накопилось. Прадед проиграл в карты дом. Двоюродный дядя, которого Костя в глаза не видел, набрал микрозаймов и пропал. Еще какой-то Дыркин в тридцать восьмом году поджег колхозный сарай — и вот, поди докажи через восемьдесят лет, что ты тут ни при чем. Реестр не различал. Реестр считал, что фамилия — как машина: у нее есть история, и она едет с тобой вся, целиком.

Поэтому Костя и стоял в МФЦ на Первомайском проспекте, в Рязани, в очереди к окну №14. «Прокат и переуступка фамильных прав». Над окном висел голографический номерок и мигал ценник.

Каталог листался как в автосалоне.

«Соколов» — рейтинг 740, аренда от девяти тысяч в месяц. «Державин» — 910, но за такую и почку заложить мало. «Кораблев» — 890, три поколения врачей, ни одного привода, ни одного просроченного платежа. Двенадцать тысяч в месяц, залог, договор на год.

Костя посчитал. С «Кораблевым» ему одобрят ту однушку на Дашках, за которую он бился полгода. С «Кораблевым» он вообще станет человеком.

Он подписал.

Девушка за стеклом щелкнула по клавише, и в паспорте — уже электронном, тут же, — Дыркин стал Кораблевым. Ничего не кольнуло, не дернулось. Просто вышел он из МФЦ другим словом.

И слово это работало.

Однушку одобрили за день. В новом чате жильцов к нему обращались по-другому — уважительно, будто он и правда потомок трех поколений врачей. На собеседовании в логистическую контору эйчар глянул в реестр, увидел 890 и пожал руку до того, как Костя открыл рот. Взяли старшим смены. Зарплата вдвое.

А через месяц он познакомился с Алей.

Она работала в кофейне на первом этаже его нового дома, и когда он в первый раз сказал «Кораблев, Константин», она кивнула так, будто это все объясняло. Хорошая фамилия. Надежная. С Алей все пошло легко и правильно, и Костя ловил себя на том, что и сам начал верить: он Кораблев. Он аккуратный, порядочный, из хорошей семьи. Он и раньше был аккуратный — просто теперь это кому-то было видно.

Он старался. Господи, как он старался.

Платил вовремя, до копейки. Помог соседке снизу с потопом, и та написала в реестр благодарность. Сдавал кровь — за это давали баллы. Вернул найденный на остановке кошелек, хозяин отметил в системе. Каждый его порядочный поступок капал в общую цифру, и к весне «Кораблев» подрос с 890 до 934.

Костя гордился. Он думал — это его цифра.

В мае пришло письмо. Договор проката истекал через две недели. И там, в теле письма, был абзац мелким шрифтом — тот самый, который он год назад пролистнул, потому что кто их читает, эти абзацы.

«Репутационный прирост, полученный за период пользования, является неотчуждаемым свойством фамильного актива и остается за фамилией. Арендатор не имеет права на компенсацию или переуступку накопленного рейтинга».

Перевод простой. Все хорошее, что он за год сделал, осталось не на нем. Осталось на слове.

Он бросился продлевать. Но 934 — это уже не 890. За год он своими руками поднял «Кораблева» в верхний сегмент, и аренда пересчиталась автоматически: сорок тысяч в месяц. Столько Костя не тянул даже старшим смены. А пока он метался, слово ушло с молотка — его взял в долгосрочную переуступку какой-то банк, под своих клиентов. Костя сам, своей кровью на пунктах сдачи, своим вернутым кошельком, вырастил актив, который у него же и перекупили.

Он вернулся в окно №14. Девушка была та же.

— Мне бы мою обратно. Дыркина.

Она пощелкала. Нахмурилась.

— Дыркин занят. Пока вы были Кораблевым, ваша исходная фамилия числилась свободной, ее взял в прокат другой гражданин. Дешевый сегмент, у нас такие не простаивают.

— И что мне... как я?

— Освободится — вернем. — Она глянула на экран и добавила без выражения: — Только имейте в виду, текущий арендатор Дыркина набрал микрозаймов. Рейтинг сейчас сто десять. Просядете относительно того, что было.

Сто десять. Он год назад начинал с двухсот десяти. Теперь и до этого не дотягивал — какой-то незнакомец за месяц уронил его родовое слово еще вдвое.

Костя вышел на Первомайский. Голографический номерок над дверью мигал кому-то следующему.

Вечером он все рассказал Але. Про Дыркина, про 210, про то, что три поколения врачей — не его, что он вообще курьер с велосипедом и фамилией, на которой висит чужой поджог сарая.

Он ждал, что она встанет и уйдет.

Аля помолчала. Отпила остывший капучино — она всегда забывала свой же кофе.

— Дыркин, значит, — сказала она наконец. И вдруг фыркнула. — А я-то думала. У Кораблева не бывает такой честной морды. Кораблевы, они гладкие. А ты весь угловатый.

Она взяла его за руку.

— Знаешь что. Пускай твой рейтинг сто десять. Мою фамилию, между прочим, никто не арендовал ни разу. Ноль спроса. Понимаешь? Свободна и чиста.

Костя посмотрел на нее.

— Это ты сейчас что...

— Это я к тому, — сказала Аля, — что фамилию, оказывается, можно взять не в прокат. А насовсем. Через ЗАГС. Там, говорят, рейтинг вообще не спрашивают.

И где-то в Едином реестре, ни на секунду не заметив этого, слово «Кораблев» с рейтингом 934 поехало дальше — к банку, к чужим людям, груженое чужой честностью, как машина с чужим пробегом.

А Костя сидел в кофейне на Дашках, бывший Кораблев, будущий, может быть, кто угодно, и впервые за год ему было все равно, какое слово стоит в паспорте.