Фаза на землю, или Как я чинил чужой свет

Ток не прощает уважения. Он уважает только изоляцию и расчет.

Это Костя Лыков вбил себе в голову за четырнадцать лет на подстанции в Магнитогорске крепче, чем правила техники безопасности. Уважать можно начальника, жену, тещу — хотя тещу уже под вопросом. А ток — нет. Током занимаются трезвые, в сухих перчатках, по схеме. Костя так и работал. До той грозы.

Гроза была дрянная. Из тех, что приходят в июле под вечер, когда небо сначала желтеет, как старый синяк, а потом лопается. Диспетчер орал про перекос фаз на седьмой линии, дождь хлестал в открытую дверь распредустройства, и Костя полез смотреть ошиновку — мокрый, злой, с фонариком в зубах.

Дальше — дуга.

Не искорка, не щелчок. Синий язык в полнеба, запах горелого озона и собственной глупости, толчок в грудь — будто город целиком пнул его ногой. И темнота.

Очнулся он не на бетоне.

Пол был медный. Теплый, живой, он гудел под щекой тихой ровной нотой, и в этом гуле Костя — вот что странно — узнал свою подстанцию. Так гудит трансформатор под нагрузкой. Только здесь гудело все: стены, сложенные из толстых медных жил, свитых в косы; потолок, по которому текли ручейки мягкого света; воздух, в котором пахло грозой и медом.

Над Костей стоял мужик в балахоне. Балахон был расшит такими же жилами, на лице — испуг пополам с надеждой.

— Светоч? — спросил мужик. — Ты Светоч?

— Я электромонтер пятого разряда, — честно сказал Костя. И сел. Голова не болела, что подозрительно. — А ты кто, мужик, и где мой фонарик.

Мужика звали Твердята. Город назывался Накал. А дальше начался бред, в который Костя поверил ровно в тот момент, когда перед глазами вспыхнуло.

[Пробуждение. Вы чуете Ток. Навык: Слух жилы — 1.]

— Твою налево, — сказал Костя прозрачным буквам. Буквы повисели и растаяли.

Объясняли долго, он понял быстро — профессиональная привычка. В этом мире свет был не выдумкой и не услугой ЖКХ. Свет был живой силой — здесь ее звали просто Ток, — и тек он по медным жилам, проросшим сквозь город, как корни. Пока жилы полны — в Накале светло и тепло. А в темноте заводится мрак. Не метафора. Твердята рассказывал это, и у него дергалась щека: в темноте из углов сочатся мороки — тягучие тени, которые отъедают у человека сначала голос, потом память, потом его самого.

Светочи — те, кто чует Ток, — держали жилы в порядке. Держали. Прошедшее время.

— Последнего два года как не стало, — сказал Твердята. — А нынче ночью главная жила Нижнего посада ушла в пол. Свет моргает. Четверть города уже в темноте сидит, по свечам. А свечи — это, сам понимаешь, ненадолго.

Костя слушал и ловил себя на том, что уже все понял. Главная жила ушла в пол — это короткое. КЗ на землю. Когда фаза сваливается на корпус или в грунт, автомат должен вырубить все к чертовой матери, но если защиты нет — линия жрет сама себя, греется, падает напряжение у соседей. У них тут вместо соседей — целый посад в темноте. А вместо автомата — никого.

— Покажи жилу, — сказал он.

*

Главная жила Нижнего посада оказалась медным стволом в обхват, уходящим под мостовую. Она была тусклой. И горячей — Костя приложил ладонь к соседней плите и отдернул. Не руку жалко. Жалко, если тут все спечется.

Вокруг толпился народ. Смотрели на чужака в оранжевой спецовке так, как смотрят на врача, который зашел в палату и молчит. Надеялись и боялись одинаково сильно.

— Где она уходит в землю? — спросил Костя. — Где свалилась?

Никто не знал. Жила длиной в полпосада, пробой может быть где угодно. Светоч, объяснил Твердята, чуял такое нутром. Два года как некому чуять.

[Слух жилы — 1. Приложите руку к жиле. Идите на жар.]

— Спасибо, кэп, — буркнул Костя системе. Но совет был дельный.

Он пошел по жиле, прикладывая ладонь через тряпку. Как течеискателем по трубе, только наоборот — не на холод, на жар. Народ тянулся за ним молчаливой кишкой. Триста метров. Четыреста. У горелой коновязи жила грела так, что воздух дрожал.

— Здесь, — сказал Костя.

Под плитой жила дала трещину, и из трещины медный волос дотягивался до влажной земли — до подземного ключа, который тут бил прямо из породы. Вот тебе и земля. Классика. Изоляции ноль, фаза сидит на мокром грунте, линия коротит сама в себя, и чем дальше — тем жарче.

Светоч, сказали ему, залечил бы жилу — влил бы силу, срастил. Костя силу вливать не умел. Костя умел другое.

— Рубильник у вас есть? — спросил он. — Чем питание режут?

Рубильника не было. Резать Ток считалось святотатством — Ток жизнь, Ток не режут. Костя посмотрел на темнеющий край посада, где между домов уже собиралась та самая тягучая муть, и понял, что спорить о святотатстве будет потом.

Он сделал по-своему. По-магнитогорски.

Сначала — разгрузить. Он велел мужикам отвести мелкие жилы-ответвления в сторону, развести по другим ветвям — перекинуть нагрузку, чтобы ослабить главную. Светочи, оказывается, так не делали никогда; им в голову не приходило, что свет можно просто... перераспределить. Костя объяснял на пальцах: не можешь починить трубу под напором — сначала перекрой соседние краны, сбрось давление.

Потом — заземление. Нормальное, а не этот случайный волос на ключ. Он велел тащить медь — любую, лом, украшения, посуду — и свил из нее толстую косу. Один конец к жиле выше трещины, другой — глубоко в тот самый ключ, в воду. Дал пробою уйти организованно. Контролируемо. Чтобы ток свалился не куда попало, а туда, куда Костя скажет.

[Слух жилы — 2. Внимание: перегрузка отводной косы.]

— Знаю, — процедил он, держа косу тряпкой. Медь в руках пела все выше. — Знаю, родная, терпи.

И на пике, когда жар стал нестерпимым, Костя сделал последнее — то, за что его бы на подстанции уволили и правильно сделали бы. Он сорвал с главной жилы изоляционную обмотку выше трещины и замкнул ее на свою косу накоротко. Сам стал перемычкой на долю секунды. Пустил весь дурной ток мимо больного места — в землю, в воду, в ключ.

Было больно. Было очень больно — как тогда, на ошиновке, только он успел подумать: ну хоть умру по профессии.

Вспышка.

Темнота.

Потом — свет.

Ровный, теплый, золотой. Жила над головой горела в полную силу, трещина темнела залеченным шрамом — Ток, перестав жрать сам себя, сам затянул рану, как кровь сворачивается на порезе. Посад загорелся окнами от края до края. Муть между домов сдохла, пискнув.

Костя лежал на мостовой, и правая ладонь у него была сожжена в хлам — настоящий ожог, не системный, волдыри и черное мясо. Это и была цена. Левой он еще шевелил. Уже хорошо.

[Короткое устранено. Светоч признан. Уровень 2.]
[Сила жилы: 3. Новый навык: Перемычка — вы можете пустить Ток в обход. Осторожно: в обход идет и через вас.]

— Спасибо, что предупредил, — сказал Костя потолку. — Раньше бы.

Твердята ревел в голос и совал ему под голову свой балахон. Народ стоял на коленях прямо в лужах света. Кто-то притащил холодной воды — лить на ожог, и Костя впервые за этот безумный день понял: его тут не отпустят. Светоч один на весь город. Домой дороги он не чует. А город без света сдохнет за ночь.

Он закрыл глаза. И тогда система показала последнее — сама, без спросу:

[Внимание. Центральная станция, Накал-Исток, не отвечает 740 дней. Накопление перекоса: критическое. При срыве Истока город погаснет целиком.]

Костя полежал еще. Послушал, как ровно, довольно гудит под спиной теплая медь спасенного посада. Поднял здоровую руку, посмотрел на обожженную.

— Значит, у вас тут где-то главная подстанция, — сказал он Твердяте. — И на ней дежурный уснул на два года. Ну здравствуй, город. Показывай, где у вас тут Исток. И найди мне, ради бога, нормальные перчатки.