Граф, или Как я целому двору общую собаку возвращал

Есть люди, братцы мои, которые чужую собаку обойдут стороной — и правильно сделают. Лежит животина в подъезде, между вторым и третьим — ну и пусть лежит, ей виднее. А я не таковский. Ежели у меня на площадке завелась живая душа, беспризорная, да еще, как мне сгоряча показалось, из самых что ни на есть благородных кровей, — я мимо не пройду. Пристрою. С почетом. Чтоб хозяин потом руку жал и всему двору говорил: вот, мол, есть еще люди. Вот на этом «есть еще люди» я, Ефрем Данилыч, и погорел.

А нашел я его в четверг.

Поднимаюсь с авоськой — в авоське котлеты, жене на ужин, я их в кулинарии на углу брал, по восемнадцать копеек штука, — и вижу: сидит. Пес. Серый, лохматый, ухо одно торчком, другое книзу — но морда! Морда, братцы, умная. Сидит и глядит на меня так, будто он тут не пес, а по меньшей мере жилец с ордером. С достоинством глядит.

Я и обмер.

«Породистый, — думаю. — Как пить дать породистый. У простой дворняги такой осанки не бывает. Такую осанку годами выводят». И сразу у меня в голове картина: хозяин. Не абы кто — интеллигентный человек, может, из ученых. Хватился любимца, ночей не спит. А тут я. Возвращаю. И он мне — руку. И, глядишь, конвертик. Не корысти ради, а справедливости для.

Котлету я ему, конечно, отдал. Одну. Он ее взял аккуратно, как из хороших рук, и съел без спешки.

Ну все. Пропал я.

Назвал я его Графом — за осанку. Отвел к себе на площадку, подстелил старый ватник. Жена вышла, глянула. «Это чего?» — «Это, — говорю, — Граф. Временно. До выяснения хозяина». Жена посмотрела на Графа, потом на меня, потом на пустую тарелку из-под котлет — и ушла. Молча. А молчание у нее, я вам доложу, страшнее любого крику.

Сел я вечером и написал объявление. Красиво написал, с нажимом: «Найдена собака благородной породы, крупная, интеллигентного поведения. Отзывается на кличку Граф. Хозяина прошу обратиться. Кв. 14, Ефрем Данилыч». Три штуки написал. Одно к почтовым ящикам, одно на дверь подъезда, одно — на столб у гастронома, чтоб, значит, охват.

И пошел я по соседям. По-хозяйски.

Звоню в двенадцатую. Открывает Клавдия Ивановна. «Ваша собака?» — спрашиваю торжественно. Она в щелочку глянула. «Это который? Серый-то? Так это ж Дымок». — «Какой, — говорю, — Дымок? Это Граф». — «Может, у вас и Граф, — говорит, — а у нас третий год Дымок. Мы его сосисками кормим». И дверь закрыла.

Я малость опешил. Но виду не подал.

В пятнадцатую. Открывает мужчина в майке. «Ваша?» — «Не-е, — тянет, — это Тузик дворовый. Он общий. Его тут все понемногу. Мы ему кости с воскресенья носим». — «Позвольте, — говорю, — какой Тузик, он же Граф!» Мужчина зевнул. «Кому Граф, а кому Тузик. Собаке-то без разницы, лишь бы кормили».

Спускаюсь во двор — а там пацаненок, лет семи, на велосипеде.

«Мальчик, — спрашиваю, уже без прежней твердости, — а собаку эту, серую, знаешь?» — «Белку-то? — говорит. — Кто ж Белку не знает. Она у нас с весны живет. Днем у восьмого подъезда, вечером к вам приходит греться. Ее баба Тася со второго подъезда борщом кормит, а Витькина мамка — гречкой. А зимой она у Семеныча в теплушке спала». И укатил.

Стою я посреди двора. С тремя объявлениями в кармане.

Выходит, братцы, дело такое. Собака эта — Дымок, он же Тузик, он же Белка, он же, поди, еще десяток имен — не потеряна вовсе. Она при дворе. Она, можно сказать, состоит на службе у всего дома: у одних греется, у других столуется, третьим глаза мозолит. Все ее знают. Весь двор. Один я, дурья голова, целые сутки ходил, будто клад откопал.

Объявления я тихонько снял. Все три. Чтоб люди не смеялись.

Думал — на том и кончится. Как бы не так.

Граф — то есть Белка, то есть Дымок — за одни мои котлеты меня и раскусил. Смекнул, стервец: у всех борщ да гречка, а у четырнадцатой квартиры — кулинария, по восемнадцать копеек. И повадился. Каждый вечер сидит у моей двери и глядит той самой умной мордой. С достоинством. С намеком.

И вот сижу я нынче на кухне, отделяю ему котлету — вторую за вечер, — а из-за двери слышу, как две соседки на площадке переговариваются.

«У Данилыча-то собака завелась». — «Да ну». — «Ей-богу. Кормит. Балует. Прикипел».

Вот и весь мой почет, братцы мои.

Хотел я двору собаку вернуть — а вышло, что двор мне ее сдал. С рук на руки. Всем миром. И теперь я во дворе не тот, кто нашел, а тот, кто последним узнал да больше всех платит. По восемнадцать копеек за штуку. Дважды в день.

Авоську жена теперь до кухни донести не дает. «Спрячь, — говорит, — котлеты. А то Граф твой унюхает».

Граф. Услыхал ведь. Ухом, которое торчком, повел — и сидит. Ждет.

Благородная, чтоб ей, порода.