Грэм Грин: писатель-разведчик, которого Нобелевский комитет так и не простил

Представьте: человек пишет шпионский роман днём, а вечером идёт на встречу со связным. Не для вдохновения. Потому что это его вторая работа. Так жил Грэм Грин — писатель, родившийся 2 октября 1904 года и умерший в 1991-м, но, судя по количеству мифов вокруг его имени, так толком и не умерший до конца.

Начнём с главного скелета в шкафу. В 1941 году Грина вербует в британскую разведку МИ-6 его собственная сестра Элизабет. Дальше — интереснее: его непосредственным начальником в португальском, а затем во фритаунском отделе становится Ким Филби. Да, тот самый Филби, один из «кембриджской пятёрки», крупнейший советский крот в истории западных спецслужб. Грин узнает о предательстве Филби много позже — и не отвернётся от него. Мало того: когда Филби бежит в Москву, Грин будет с ним переписываться, приезжать в гости, писать предисловие к его мемуарам. Английская пресса от такой лояльности будет плеваться десятилетиями.

Зачем вообще нужен был писатель разведке? По той же причине, по которой сегодня вербуют журналистов и дипломатов — легальный повод передвигаться по миру, задавать вопросы, не вызывая подозрений. Грин объезжает Либерию, Мексику, Индокитай, Кубу, Конго не как турист. Он собирает материал. В прямом смысле — для книг. И в не совсем прямом — для Лондона.

Теперь про книги, потому что без них вся эта шпионская подкладка была бы просто занятной сноской.

«Сила и слава» (1940) — роман про безымянного мексиканского священника, пьяницу и трусоватого грешника, которого преследует государство, объявившее религию вне закона. Казалось бы, идеальный кандидат на церковную похвалу. Ничего подобного. Ватикан романом не восхитился: слишком грязный, слишком человечный герой для образца святости, слишком мало благочестия и слишком много виски. Формального запрета не было, но кардинал Пиццардо в частном письме дал понять, что книга «парадоксальна» и «рискует смутить слабых верующих». Грин ответил в своей манере — пожал плечами и продолжил писать про несовершенных грешников. Потому что, по его собственным словам, только грешник по-настоящему понимает, что такое благодать.

Потом — «Брайтонский леденец» (1938), нуарная история юного гангстера Пинки, который убивает, боится ада буквально — не метафорически — и при этом ходит к причастию. Британская литературная критика долго не могла решить, куда его девать: слишком жёстко для «серьёзной» прозы, слишком умно для криминального чтива. Сам Грин делил свои книги на «романы» и «развлекательное чтиво» — и этим разделением бесил и снобов, и издателей одновременно. Первые считали, что несерьёзно писать детективы. Вторые — что несерьёзно вставлять в детективы богословие.

А вот с «Тихим американцем» (1955) вышла история почти неловкая своей точностью. Грин описал Вьетнам, американского идеалиста Пайла, искренне уверенного, что бомбы и демократия прекрасно сочетаются, и вьетнамский конфликт, который только разгорался. Роман вышел за годы до того, как США официально ввязались во Вьетнамскую войну. Когда она началась и обернулась катастрофой, книгу вспомнили — и многие американские критики почувствовали себя оплёванными. Грин не предсказывал будущее в мистическом смысле. Он просто внимательно смотрел, что происходит, — и делал это лучше собственных правительств.

Теперь — про Нобелевку, которую так и не дали.

Формально причины никогда не раскрывают: архив Шведской академии закрыт на пятьдесят лет. Но по документам, которые уже открылись за более ранние годы, видно: Грина обсуждали регулярно, начиная с 1950-х и почти до самой его смерти. Называют его «слишком популярным» (грех для снобов от литературы), «слишком политически неудобным» (из-за визитов на Кубу, симпатий к Панаме Норьеги, дружбы с человеком, продавшим страну Москве), а один влиятельный член комитета, по слухам, вообще считал его прозу «недостаточно серьёзной» из-за жанровых заигрываний с триллером. Итог: за карьеру у него было около двадцати номинаций. Ноль побед. Для сравнения — Черчилль получил Нобелевку по литературе. Грин — нет.

Личная жизнь тоже не отставала от книг по степени драмы. В подростковом возрасте, по собственному признанию Грина, он играл в русскую рулетку — доставал из отцовского шкафа револьвер брата и несколько раз крутил барабан, приставляя дуло к голове. Позже он объяснял это тоской и депрессией, которую сам диагностировал себе задолго до того, как это стало модно делать в мемуарах. Всю жизнь его тянуло туда, где неспокойно: горячие точки, казино, случайные связи, страны на грани революции. Скука была его личным адом — страшнее, кажется, чем ад из «Брайтонского леденца».

Влияние на литературу трудно переоценить, и дело не только в романах. Грин фактически легитимизировал жанр — показал, что шпионский триллер и религиозная драма могут жить в одном тексте без взаимного унижения. Джон Ле Карре прямо называл его учителем. Даже само явление получило имя — «Гринландия» (Greeneland): особая моральная территория, где герои вечно раздвоены между грехом и верой, между службой государству и предательством совести, где нет однозначных злодеев, зато есть усталые, потрёпанные люди, которые всё равно продолжают что-то решать.

Вот, собственно, и всё, что нужно знать про человека, который писал книги о предательстве, будучи сам частью системы, построенной на предательстве. 122 года со дня рождения — солидный срок. Комитет так и не выдал Нобелевку. Ватикан так и не благословил роман про пьющего священника. А книги при этом до сих пор переиздают, экранизируют и читают студенты филфака, которые про эти скандалы даже не подозревают. Может, это и есть настоящая награда — пережить всех, кто решал, достоин ли ты награды.