Гроза с облучка

Морозное утро на Воробьевых горах отдавало снегом и порохом. Порохом — потому что дуэльный пристав уже разложил на алом сукне два пистолета, хотя стрелять тут собирались не свинцом. У одаренных свинец — так, для приличия. Для тех, кто в Табель дворянских даров не вписан.

Ефрем держал под уздцы гнедого и молчал. Кучерское дело такое: держи да помалкивай.

Барчук его, Аркадий Крутояров, стоял у саней бледный, как февральское небо. Восемнадцать лет, руки трясутся — и не от холода. Вчера в Английском собрании он бросил перчатку Радимиру Заграждскому. За сестру. За то, что тот при всех назвал Настасью Крутоярову «бесприданницей с гнильцой в крови». Красиво бросил. По-геройски.

А теперь вот.

— Ефрем, — прошептал барчук, не поворачивая головы. — Заграждский — «зарево». Третий ранг. Он меня спалит на первом же обмене.

— Знамо дело, спалит, — согласился Ефрем.

Утешать он не умел. Врать — тем более.

Крутояровы горели молнией испокон века. Родовой дар — гроза; в старых грамотах писали: «дом, что бьет с небес». Только вот беда — на Аркадии линия и запнулась. Законный сын, наследник, гербовая кровь — а дара нет. Ни искры. Пустой, как прошлогодний орех. Оттого и трясся сейчас: выйдет на круг, поднимет руку, а из ладони — ничего. И весь свет узнает, что последний Крутояров пустоцвет.

Заграждский это знал. Потому и оскорбил. Потому и не отказал в дуэли — рассчитывал на легкую кровь.

Пристав ударил в маленький серебряный гонг.

— Господа. Дистанция двадцать шагов. Дар — до первой крови или до сдачи. Прошу.

И вот тут Ефрем сделал то, чего сам от себя не ждал.

Он выпустил повод. Шагнул вперед — прямо на сукно, на алое, куда холопу ступать заказано под страхом плетей. Снег скрипнул под его сапогами так громко, что обе стороны обернулись.

— Дозвольте вместо барина, — сказал он.

Тишина.

Пристав моргнул. Заграждский расхохотался — сыто, лениво, как человек, которому только что подсунули лишнее развлечение к завтраку.

— Кучер? Ты слыхал, Радимир? — фыркнул его секундант. — Мужик желает драться. Гони его, да плетью.

— Кодекс, — тихо сказал Ефрем. И повторил громче, чтобы дошло: — По дуэльному кодексу вместо оскорбленного выходит родич по крови. Кровнику отказать нельзя. Так писано?

— Так писано, — растерянно подтвердил пристав. — Но ты...

— Я Ефрем. Сын Родиона Крутоярова от прачки Аксиньи. Байстрюк. — Он сказал это ровно, будто читал ярлык на конской сбруе. — Спросите старого барина, коли жив еще. Он меня в людской держал, чтоб герб не позорить. А кровь — она в бумагах не спрашивает, чья постель.

Аркадий смотрел на него так, словно земля разверзлась.

Правда была простая и подлая, как все семейные правды: родовой дар пошел не по гербу, а по крови. Законному — ничего. Байстрюку — все. Ефрем узнал об этом в двенадцать, когда впервые в грозу поймал ладонью то, что чуть не выжгло его изнутри.

— Что ж, — Заграждский повел плечом, и воздух вокруг него дрогнул раскаленным маревом. Зарево. Третий ранг. От него уже тянуло жаром, снег под ногами оседал мокрыми проплешинами. — Байстрюк так байстрюк. Одним холопом меньше.

Они встали. Двадцать шагов.

Ефрем не умел красиво. Не учился в гимназии, не стоял в дуэльной стойке, локоть на отлете. Он просто стянул рукавицу и разжал пальцы. И вспомнил то, что знал с детства: молния — она не в небе. Она в тебе. Ты только дверь, а не хозяин.

Заграждский ударил первым. Волна жара пошла по снегу — красиво, полукругом, как из печи пахнуло.

Поздно.

Гроза не спрашивает разрешения. Ефрем открыл дверь — и заплатил сразу, всей ценой: по венам от плеча до ладони прошла раскаленная проволока, кожа на запястье лопнула, запахло паленым. Он этой боли ждал. Он ее знал, как старого знакомого.

Разряд ушел.

Не картинный, не с громом на пол-Москвы. Короткий, белый, злой — как будто кто-то на секунду вырезал из мира кусок и вставил обратно. Заграждского швырнуло на спину. Волосы дыбом, из носа — струйка, на груди сюртука выжжена черная звезда.

Он не встал.

Пристав долго молчал. Потом ударил в гонг — дважды. Победа.

— Кровь, — просипел секундант Заграждского, глядя на почерневшее запястье Ефрема. — Ты же сам... себя жжешь.

— А как иначе, — Ефрем натянул рукавицу на обугленную ладонь. Больно было — свету белого не видно. — За молнию всегда платят. Кто небом, кто кожей. У меня неба нет.

Он повернулся к саням.

Аркадий стоял, открыв рот. Восемнадцать лет, гербовая кровь, пустые ладони.

— Ты... почему раньше молчал? Все это время — конюшня, облучок...

— А кто б меня спросил, барин. — Ефрем впервые за утро усмехнулся. — Байстрюков не спрашивают. Байстрюки лошадей запрягают.

Он взялся за повод. Гнедой всхрапнул, покосился на паленый запах.

Уехать бы тихо. Домой, в людскую, приложить снег к руке.

Только тихо уже не выйдет.

Потому что на дальнем склоне, там, где мерзлая аллея упиралась в старые липы, стояла черная карета. Без герба — а такие бывают дороже любых гербов. И человек в собольей шубе, что смотрел на весь этот балаган в дорогую подзорную трубку, сложил ее неторопливо и что-то сказал секретарю.

Ефрем не разобрал слов. Но по тому, как секретарь тут же черкнул в книжицу, понял: его имя только что записали. Не «кучер». Не «байстрюк».

Имя.

А когда имя байстрюка попадает в такую книжицу — это, братцы, уже не конец истории.

Это самое ее начало.