Камень для живого

Устин Гордеевич режет по камню сорок лет. Руки в вечной серой пыли, под ногтями — гранитная крошка, которую не отмыть уже никаким мылом. Мастерская его лепится к самой ограде Воскресенского кладбища, на краю Саратова, где за туманом угадывается Волга — не видно ее, а слышно, как дышит.

Он знает про свое ремесло все. И знает главное, чему не учат в артели: буквы можно резать хоть на живого. Фамилию, имя-отчество, «спи спокойно, родной» — это ничего, это просто буквы. А вот даты — нельзя. Дата — это ключ. Врежешь вторую дату, дату смерти, раньше времени — и будто окликнешь того, за кем она пришла. Поторопишь.

Примета дурацкая, Устин и сам понимает. Но за сорок лет он ни разу — ни разу — не тронул вторую дату, пока покойник не в земле. Хоть проси, хоть приплачивай.

В тот вечер, сырой и глухой, аппарат-пантограф выл под его рукой, выгрызая на плите чей-то давно оплаканный овал, когда стукнула дверь.

Вошел мужчина. Лет пятидесяти, в добротном плаще, гладко выбрит. Держался спокойно, по-хозяйски.

— Памятник надо. Жене.

— Соболезную, — сказал Устин, глуша аппарат. — Когда преставилась?

— Пока жива, — ответил тот, не моргнув. — Плоха она. Врачи сроку дали. Хочу заранее все сладить, чтоб в горе потом не бегать, не суетиться. По-людски.

Он выложил на верстак бумажку с данными и фотографию. Устин глянул — и что-то у него под ребрами стало холодным и мокрым.

На бумажке стояли две даты. И вторая — дата смерти — была вписана. Следующий четверг.

— Так это... — Устин запнулся. — Так она еще не...

— Врачи сказали — до четверга не дотянет, — ровно повторил заказчик. — Чтоб к пятнице готово было. Оплачу сразу, вперед, за все. И скидку за наличные будьте любезны.

Устин взял фотографию. Женщина. Немолодая, но крепкая, круглолицая. И вот что: снимок был свежесрезан. По краю — след ножниц, неровный, и с одного бока лицо чужого плеча в чужом рукаве. Групповая карточка, из которой вырезали одну голову. Кого-то отсекли. Может, и самого заказчика — чтоб не мелькать рядом с той, кому уже заказал камень.

— Участок-то есть? — спросил Устин, тянув время.

— Двойной взял. На двоих. Рядышком ляжем, — сказал мужчина и, кажется, чуть усмехнулся.

Устин обещал подумать над размером плиты. Заказчик оставил задаток, крупный, и ушел в туман, оставив после себя запах одеколона и делового спокойствия. Ни горя. Ни дрожи в руках. Ничего.

Ночь Устин не спал. Ворочался, курил у окна, глядел на кресты. Дата. Вторая дата, вписанная на живого. Впервые за сорок лет кто-то принес ее вперед смерти. И не потому, что суеверный дурак вроде него боялся ее тронуть, — а потому, что кто-то ее уже знал. Точно. По календарю. Как знают то, что сам собираешься сделать.

На другой день он пошел на Сенной рынок — надо было к куму за резцом, ну и совесть погонять.

И там он ее увидел.

Ту самую, с фотографии. «Умирающую». Она стояла у медовых рядов, румяная, живая, в цветастом платке, торговалась за липовый мед и смеялась так, что тряслись серьги. Никакая не плоха. Здоровее половины рынка.

Устин встал столбом. В голове щелкнуло, как штекер в гнездо.

Дата смерти, вписанная заранее. Двойной участок, взятый впрок. Фотография, срезанная так, чтоб убрать соседа. Скидка за наличные, спешка «чтоб к пятнице». Спокойные, сухие руки человека, который не боится вырезать чужую дату, потому что сам ее назначил.

По городу шептались, что у той бабы завелся ухажер помоложе — и Устин было решил: вот, ревность, дело ясное, любовник. Да только любовник плиту не заказывает. Плиту заказывает тот, кому нужно, чтоб все было «по-людски» и в срок. Муж. Который к четвергу собрался овдоветь и заранее заготовил приличную скорбь в граните.

В четверг Устин не резал ничего.

Он оставил плиту пустой — гладкий овал, без имени, без дат, — надел пальто и пошел не домой, а в отделение. Долго объяснял, сбивчиво, про приметы, про пасту... тьфу, про свежий срез на карточке, про две даты, про двойной участок. Молодой лейтенант сперва крутил пальцем у виска. Потом посерьезнел, когда Устин выложил бумажку с адресом заказчика и той самой датой на четверг.

К той женщине приехали в тот же вечер. Успели. На кухне у нее, в чае, уже кое-что было размешано заботливой мужней рукой — с запасом, чтоб к пятнице.

...Овал на той плите Устин все-таки дорезал. Позже. Только имя на камень легло не то, что заказывали, и дата — не четверг. Другая. И другого человека, которого увели в наручниках.

Старый резчик провел ладонью по холодному граниту и буркнул себе под нос:

— Говорил же. Камень всегда знает, чье имя хочет. Просто заказчик спутал, чью дату вперед вписал.

Волга за оградой дышала в тумане. Тихо. Медленно. Будто соглашалась.