Relatos satíricos 16 nov, 10:08

Камушки, или Как я целую зиму счастье по одному приклеивала

Творческой натурой я слыла всегда. Не вслух — вслух объявлять себя натурой неприлично, подумают, что воображаешь. А тихо, про себя, как держат в комоде отрез на платье, которое так и не сошьешь.

И вот через эту самую натуру я прошлой зимой на весь подъезд и прогремела. На одной картине за тысячу двести девяносто рублей.

Увидела я ее ночью. Днем бы, может, и устояла — днем человек рассудителен, днем он помнит про пенсию и про то, что крупа кончается. А ночью? Ночью женщина беззащитна. Лежу, листаю. Муж спит, отвернувшись к стене спиной, выражающей полное довольство жизнью. И тут она — «Лунная дорожка». Алмазная мозаика. Сорок на пятьдесят. На картинке женская рука с изящным пинцетом кладет блестящий камушек, а море на холсте так и переливается, будто внутри него зажгли лампочку.

Я нажала. Кнопка маленькая. А что из нее вышло потом — не на один подъезд.

Привезли через два дня. Коробка легонькая, а внутри — целое состояние: холст липкий, под пленкой, весь в мелких квадратиках с циферками; пакетики со стразами, по номерам; пинцет; и штучка с розовым воском, чтоб камушки подхватывать. Инструкция уверяла, что это «медитация и антистресс». Антистресс. Запомните это слово. Мы к нему еще вернемся.

Первый вечер был блажен.

Я села под лампу, расстелила, подхватила восочком первый камушек — номер двадцать три, «ультрамарин» — и приложила к квадратику. Он лег. Сел ровно, тихо, с достоинством, как интеллигентный жилец в новую квартиру. И во мне что-то такое мягко повернулось — не сердце, нет, сердце про такое не знает, а где-то повыше, под самым горлом. Будто мне снова сорок. Или даже меньше. Или вообще никогда не было никаких лет, а только вот этот синий камушек и лунная дорожка.

Муж глянул от телевизора.

— Чего это ты?

— Творю, — говорю.

Он подумал. Сказал: «А-а». И вернулся к своему футболу, где двадцать два человека тоже чего-то творили, только без всякого пинцета.

К концу недели мной была занята вся большая комната. Стразы разъехались по столу созвездиями; номера путались; «лазурь» подозрительно напоминала «небесную», а «серебро луны» в тусклом свете было не отличить от «перламутра будней» — я их про себя так назвала, камушки ведь требуют имен, иначе это просто песок.

И тут в дело вмешался Мурзик.

Кот у нас без фантазии, диванный, но тут в нем проснулся художник. Прыгнул на стол — и пакетик с номером семнадцать, «морская волна», главный мой цвет, самая середина дорожки, брызнул под сервант блестящим веером. Я на коленках. С фонариком. Два часа. Собрала сто сорок одну штуку. По инструкции их полагалось сто шестьдесят.

Девятнадцати не хватило.

Девятнадцати камушков, каждый с маковое зернышко, и без них в моем море зияла бы прореха, как выбитый зуб в приличной улыбке.

Я написала продавцу. Вежливо, но твердо — как пишут в инстанции люди, знающие свои права. «Недовложение, — написала, — девятнадцать единиц цвета „морская волна“». Мне ответила барышня по имени, кажется, не барышня, а машина, но с ласковым женским лицом на кружочке: «Нам очень жаль! Дошлем!»

И дослали. Через полторы недели. Весь пакетик, сто шестьдесят штук. Только цвет оказался не «морская волна», а «изумруд тропиков». Другой завод, другая партия, другая, видно, вообще жизнь.

К марту я картину домучила.

Всю, до последнего квадратика. И остался у меня один-единственный пустой квадрат — номер семнадцать, в самом сердце лунной дорожки. Потому что настоящих, тех первых, «морской волны», оставалось у меня восемнадцать, а дырок — девятнадцать. На один камушек меньше, чем нужно для полного счастья. Всегда, замечу, на один.

Класть туда «изумруд тропиков» я не стала. Это было бы вульгарно. Это было бы — как подать к парадному ужину чужую, с соседского стола, котлету.

Я отковыряла от старой броши, еще маминой, крохотный синий камушек. Приклеила. Он чуть темнее. Самую чуточку. Никто в мире не заметит.

Повесила над диваном. Позвала мужа.

— Красиво, — сказал он, не отрываясь от экрана. — Молодец.

И я поняла, что он даже не повернул головы. И что весь подъезд, которому я три месяца рассказывала про антистресс и ультрамарин, тоже не повернет. И что счастье мое было вовсе не в картине.

Оно было в тех тихих вечерах под лампой, когда камушек за камушком, не торопясь, по одному.

Поэтому в ту же ночь — опять ночью, днем бы одумалась — я заказала «Девятый вал». Семьдесят на девяносто. Три тысячи четыреста. «Повышенной сложности».

Мурзик, по-моему, уже предвкушает.

1x
Cargando comentarios...
Loading related items...

"Todo lo que haces es sentarte y sangrar." — Ernest Hemingway