Капитал: глава о наемнике, который сам себе фабрика

Товар кажется вещью простой и понятной. Еще более простой и понятной кажется современному наблюдателю фигура работника, который, вооруженный лишь малым аппаратом связи, развозит по вечернему городу чужой ужин. Он свободен — так уверяют его, и так уверяет он сам себя. Свободен, как свободна птица, отпущенная из клетки над океаном: лети куда угодно, лишь бы не присесть.

Рассмотрим же этого свободного человека ближе. Прежде рабочий продавал свою рабочую силу на срок — на день, на неделю. Ныне он продает ее поштучно, поездками, кликами, мельчайшими долями времени, каждая из которых учтена и оплачена по тарифу, установленному не им и не тем, кто его нанимает, а безличным механизмом, именуемым «алгоритмом». И в этом мнимом раздроблении заключен фокус, достойный самого пристального анатомического вскрытия.

Капиталист классической эпохи владел фабрикою. Он покупал станки, возводил стены, топил котлы — словом, авансировал постоянный капитал, и на плечи его ложились издержки, риски, простои. Наш же новейший капиталист хитрее своего деда. Он не владеет ни единым велосипедом, ни единым автомобилем из той армии, что круглосуточно снует по его поручению. Средства производства — они принадлежат самому работнику. Работник сам купил свой велосипед. Сам чинит его. Сам покупает горючее для собственного тела и топливо для машины. Сам несет убыток, когда машина сломалась, а дождь идет, а заказов нет.

Что же тогда принадлежит капиталисту?

Платформа. То есть — ничто вещественное. Свод правил, строка кода, право связывать одного нуждающегося с другим и удерживать за это связывание свою долю. Капитал испарился из железа и осел в чистом отношении, в самом акте посредничества. Он стал невидим — и оттого лишь неуязвимее.

Прежний фабрикант, надобно отдать ему должное, хотя бы знал своего рабочего в лицо и держал над ним надсмотрщика с плетью. Отношение эксплуатации было грубым, наглядным, а потому и оспоримым: рабочий видел врага и мог организоваться против него. Ныне надсмотрщик растворен в интерфейсе. Он не кричит — он мигает уведомлением. Он не грозит увольнением — он молча понижает «рейтинг», и работник, не уволенный формально, обнаруживает, что заказы более не поступают, будто сам воздух вокруг него сгустился и перестал его кормить. Наказание есть, а наказующего — нет. Идеальная тюрьма: узник сам себе стражник, и сам же себя подгоняет.

Здесь товарный фетишизм достигает своей высшей, чистейшей ступени. Некогда я показал, как отношение между людьми принимает в глазах их фантастическую форму отношения между вещами. Теперь же отношение между трудом и капиталом принимает форму отношения между человеком и его карманным устройством. Работник гневается на «приложение». Он бранит «систему», как крестьянин бранил градобитие,— то есть как стихию, как рок, как нечто внечеловеческое. Ему и в голову не приходит, что за мерцающим стеклом сидит вполне конкретный собственник вполне конкретной доли его пота.

Возьмем же и вычислим — ибо цифра честнее риторики.

Пусть за час работник создает стоимости на некую величину. Часть ее возвращается ему в виде платы за поездку. Другая часть — комиссия платформы — оседает в кармане собственника, не пошевелившего ни единым мускулом. Это и есть прибавочная стоимость в ее обнаженном, почти лабораторном виде: неоплаченный труд, присвоенный тем, кто владеет условием труда, а не самим трудом. С той лишь разницею, что классический пролетарий отдавал прибавочную стоимость в стенах фабрики, а новейший — под открытым небом, на ходу, улыбаясь заказчику, ибо от той же улыбки, оцениваемой звездочками, зависит завтрашний его хлеб.

И вот что удивительнее всего. Спросите этого человека — кто он? Он не ответит вам «пролетарий». О нет. Он ответит: «Я — самозанятый. Я — предприниматель. Я сам себе хозяин». Ему внушили — и он затвердил,— будто он не продает рабочую силу, а ведет собственное дело. Он мнит себя владельцем ничтожного капитальца (велосипеда) — и оттого чувствует себя не братом соседнему курьеру, а его соперником. Разделяй и властвуй: капитал более не сгоняет рабочих в цех, где они, толкаясь плечами, осознают свою общность,— он рассеивает их по городу поодиночке, и каждому шепчет, что тот — не винтик, а маленький Ротшильд.

Величайшая из побед капитала не в том, что он заставил человека работать больше. А в том, что он заставил человека называть свою цепь — свободою, свою эксплуатацию — самостоятельностью, а своего эксплуататора — вовсе устранил из поля зрения, подменив мерцающим значком.

Но история диалектична, и всякий фетиш однажды трескается. Придет срок — и рассеянные поодиночке узнают друг друга; и обнаружат, что их сотни тысяч, что их велосипеды складываются в незримую фабрику величиною с целый город, а прибыль с нее течет в один-единственный карман. И тогда «алгоритм» перестанет казаться судьбою и вновь предстанет тем, чем был всегда,— отношением между людьми. А отношения, установленные людьми, людьми же и переустраиваются.

Экспроприаторов, как известно, экспроприируют. Даже если экспроприатор нынче прячется не в цилиндре, а за строкою кода.