Книжка, или Как я три года решал, на что копить, да на книжку и накопил

Премию мне выписали в аккурат перед майскими. Двадцать три рубля сорок копеек — за то, что я, Никанор Ефимович, в конторе «Утильсырье» три квартала кряду свел отчет без единой помарки.

Двадцать три рубля. Я эти деньги в кармане нес, братцы, как горячий пирог — и грел он, и жегся.

Жена сразу за них ухватилась. Клавдия у меня женщина хозяйственная, но с уклоном: ей бы все в дом да на стол. «Купим, — говорит, — Никаноша, керогаз, а то старый чадит, соседей травит».

Керогаз. Тьфу.

А тут еще, как на грех, сослуживец наш, Пал Палыч, возьми да похвались. Достает, значит, из нагрудного кармана книжечку. Синенькая такая, с гербом, а внутри — циферки, столбиком, чернилами прописаны. «Это, — говорит, — Никанор Ефимович, сберегательная книжка. Кто с книжкой, тот, можно сказать, человек с будущим. А кто без — тот так, пыль конторская».

Пыль. Это я-то — пыль? У которого отчет без помарки?

В общем, керогаз я отставил. На другой день пошел в сберкассу, что на углу, отстоял очередь и завел себе такую же синенькую. Внес двадцать рублей ровно (сорок копеек оставил на трамвай и на достоинство). Барышня за окошком чирк пером — и вот оно, братцы: строчечка, печать, и я — человек с будущим.

Домой я эту книжку нес уже не как пирог. Как икону.

Тут-то все и завертелось. Потому как встал вопрос ребром: а на что, собственно, коплю? Будущее-то оно будущее, а к нему, к будущему, полагается предмет.

Клавдия — та опять про хозяйство. «Копи, — говорит, — на швейную машину. „Зингер“, ножной. Я тебе обошью весь дом, еще и соседям на заказ».

Соседка наша, Марья Кузьминична, что через стенку с примусом, заглянула на голоса и сейчас же встряла: «Какая машина, Никанор Ефимыч, окститесь. Копите на патефон. Чтоб культура. Чтоб вечером — романс, а не эта ваша швейная тарахтелка».

Пал Палыч, тот на другой день в конторе рукой развел. «И машина, — говорит, — глупость, и патефон баловство. Копите на велосипед „Дукс“. Мужчина на велосипеде — это, знаете ли, фигура. Это дистанция».

Велосипед. Дистанция. Меня аж в груди повело от такого масштаба.

А жиличка из угловой, Зинаида, курсистка, посоветовала копить на зубы. На золотые. «С золотым зубом, — говорит, — вас, Никанор Ефимович, всякий за солидного примет». И улыбнулась. У самой, между прочим, зубы как у молодой щуки — все свои.

Вот тут я, братцы, и завяз.

Потому как предметов вышло много, а я — один. И книжка одна. И как только я, бывало, решусь на машину — так сейчас же велосипед перед глазами выкатывается. Решусь на велосипед — патефон романс заводит. А зубы, зубы-то золотые, знай себе поблескивают из темноты.

И я порешил так: пока не надумаю окончательно — не трачу. А чтоб не сидеть без дела — копить продолжаю. Каждую получку — по трешке, по пятерке. Барышня уж меня в лицо запомнила, здоровается.

Цифра в книжке между тем росла. И — не поверите — сама эта цифра оказалась приятнее всякого патефона.

Пришел я как-то вечером, зажег лампу, книжку раскрыл. Сорок один рубль. Сижу, любуюсь. Клавдия из-за занавески: «Ну что, надумал? Машина-то ждет». А я ей: «Погоди, Клавдия. Тут дело тонкое. Тут пороть горячку нельзя».

И так, братцы мои, прошло, не поверите, три года.

За три года велосипед «Дукс» у Пал Палыча украли прямо из-под подъезда. Патефон Марья Кузьминична купила сама, да неудачный — хрипит, будто простуженный. Зинаида-курсистка выучилась, уехала и золотых зубов, надо думать, так и не завела. А я все копил. И все не решал.

И вот дошла у меня в книжке цифра до девяноста девяти рублей.

Девяносто девять. Один рубль — и будет ровно сто. Круглая, полная, торжественная сотня.

И тут Клавдия мне и говорит, тихо так, с подходом: «Никаноша. Три года прошло. Сними ты хоть на пальто зимнее. У тебя ж локти светятся».

Я книжку взял. Пошел в сберкассу. Отстоял очередь. Дошел до окошка, до знакомой барышни, открыл рот — и не смог.

Не смог я, братцы, эту цифру порушить. Рука не поднялась. Потому как одно дело — человек в новом пальто, каких по улице десять на копейку. А другое дело — человек, у которого в кармане, у сердца, круглая сотня лежит и герб поблескивает.

И я вместо того, чтоб снять, — внес. Рубль внес. Чтоб ровно сто.

Вышел на улицу — в старом пальто, локтями наружу, а на душе-то праздник.

Тут-то меня и осенило. Три года я думал, на что коплю. На машину, на патефон, на зубы золотые. А копил-то я все это время, братцы мои, на самое книжку. На синенькую. На то, чтоб быть человеком с будущим.

Пал Палыч правду сказал. Только будущее это, я так теперь понимаю, тем и хорошо, что оно все впереди да впереди. А как настанет — так и копить будет не на что.