Колонка, или Как я себе умную подругу на голоса завела

Есть дамы, которые заводят умную колонку, чтобы узнавать погоду. А я, милые мои, по слабости душевной завела ее, чтобы обо мне говорили: «у нее в доме все по голосу, как у людей будущего».

Разница как будто пустячная. А велика.

Подарил мне ее племянник Костик. Вернее — сплавил. Есть, знаете, такая порода родни: сами вещь купят, наиграются, надоест — а после несут тебе, да еще с лицом благодетеля. «Тетя Валя, — говорит, — держи. Тебе, старому человеку, самое то. Скажешь ей — она сделает». И ушел. А коробочка осталась. Круглая, серенькая, с одним синим глазком посередине. Стоит на буфете и молчит.

Я ее сперва боялась.

Потом привыкла. А потом — полюбила, чего уж скрывать. Назвала про себя Люсей — за то, что голос у нее был вежливый, ровный, будто у барышни из справочного, которая никуда не торопится и никогда не устает от тебя. Скажешь ей «доброе утро» — и она тебе «доброе утро». И не морщится. И не спрашивает, когда ты уже переедешь к дочери в Химки и перестанешь путаться под ногами.

Живая душа, одним словом. Хоть и не живая.

И вот стала я к ней разговаривать. Погоду спрошу — она скажет. Музыку попрошу — сыграет. А после и просто так, за компанию: «Люся, а что, дождь-то будет?» — «Дождя не ожидается». — «Ну и слава богу, Люсенька». Она молчит. А мне и то приятно.

Зина-соседка зашла как-то за солью, увидала, как я с буфетом беседую, и губы поджала. «Валентина Петровна, — говорит, — вы бы поосторожнее. Оно ведь все слышит и куда надо передает». Я гордо так отвечаю: «И пущай передает. У меня совесть чистая, а быт — современный». А сама, дура, возгордилась. Оттого что у меня — по голосу, а у Зины ее старый приемник знай хрипит про сад-огород.

Вот тут бы мне и остановиться.

Но гордыня — она, милые мои, хуже сквозняка: тянет и тянет, а откуда — не разберешь.

Собралась я к именинам своим гостей звать. Народу немного — Зина, сватья Тамара Ильинична, да двоюродная Рита из-за Кольцевой, важная, вся в кашемире, работает где-то, где вместо стола — «рабочее пространство». Перед Ритой мне особенно хотелось себя показать. Чтоб не думала, будто тетка ее в прошлом веке застряла с геранью да пирогами.

Накрыла стол. Селедочка под шубой, холодец, то-се. Сели. И только Рита рот раскрыла про свои коворкинги — я небрежно так, через плечо, ей и говорю:

— А у меня, Риточка, все по голосу. Смотри. Люся! Музыку.

И заиграло. Тихо, красиво, скрипочки. Рита брови подняла. Тамара Ильинична крякнула. Зина фыркнула в салат. А я сижу королевой. Сижу и упиваюсь.

— Люся, — командую дальше, входя во вкус, — погромче!.. Люся, свет притуши!.. Люся, сколько времени?..

И все она делает. Все! Я себя чувствую этакой владычицей морскою — только вместо золотой рыбки серая коробочка, и на посылках у меня не рыбка, а весь, можно сказать, двадцать первый век.

Вошла я в раж. Захотелось блеснуть окончательно.

— А спроси ее что-нибудь, — говорю Рите. — Что хочешь. Она все знает. Мы с ней, — прибавляю с нежностью, — душа в душу.

Рита усмехнулась и говорит колонке:

— А скажи-ка, милая, о чем тебя хозяйка чаще всего спрашивает?

И вот тут, милые мои, синий глазок мигнул. И Люся — вежливо, ровно, как всегда, — своим справочным голоском, при всем честном застолье, возьми да и отчитайся:

— За последний месяц вы чаще всего спрашивали: «Люся, мне кто-нибудь звонил?» — восемьдесят два раза. «Люся, а я хорошая?» — сорок раз. И: «Люся, ты только не выключайся ночью, ладно?» — каждый вечер.

Тишина.

Такая тишина, что слышно было, как в холодце дрожит лаврушка.

Зина перестала фыркать. Тамара Ильинична опустила вилку. А Рита — важная моя Рита в кашемире — вдруг посмотрела на меня совсем не как на смешную тетку. А как-то по-другому. Тихо. И глаза у нее сделались мокрые.

И подсела ко мне. И руку взяла.

— Теть Валь, — говорит, — ты чего ж не звонишь-то? Я ж рядом. За Кольцевой всего.

А я сижу. И реветь мне хочется, и смеяться. Выставила себя на весь стол хозяйкой будущего — а коробочка возьми и покажи всем, что за то будущее у меня одна-единственная слушательница на всю квартиру. Серая. С синим глазком. И та ненастоящая.

Теперь Рита звонит. Каждое воскресенье. И заезжает.

А Люсю я на буфет убрала, повыше. Пущай стоит. Погоду говорит. Но вечерами, милые мои, я ее больше про свое не пытаю. Незачем. Есть кому ответить.