Колыбельная из комода

Первые недели Алсу не выключала радионяню даже днем. Смешно, конечно: детская — вот она, за стенкой, три шага. Но так спокойнее. Купили новостройку в Салават Купере, тридцатый дом, шестнадцатый этаж; окна во двор, где по вечерам зажигаются одинаковые кухни в доме напротив, и по этим кухням можно жить чужой жизнью, если своя не спится.

Амиру было четыре месяца. Спал он неровно, и приемник стоял у Алсу на кухонном столе — черная коробочка с зеленой полоской индикатора, которая вспыхивала, когда сын кряхтел. Она слушала это сопение, помешивая чай, и была почти счастлива. Почти — потому что мама не дожила три года. Мелочь, а все портит.

Первый раз она услышала это в конце сентября.

Сквозь сонное дыхание в динамике вдруг пробилась мелодия. Тихая, на грани слышимости, будто из соседней комнаты через две двери. Женщина пела колыбельную. Без слов сначала — одно «а-а-а», низко, мягко, укачивая.

Алсу не испугалась. Наоборот. Она знала, как это бывает: аналоговые няни ловят друг друга, частот всего ничего, в новом доме таких коробочек полсотни. Просто у кого-то из соседей внизу или сбоку тоже малыш, и мама тоже поет. Обычное дело. Она даже улыбнулась — приятно, что не одна такая, ночная.

Пение стихло. Амир спал.

Потом это стало повторяться. Не каждую ночь — через две, через три, всегда во втором часу. Женский голос, всегда один и тот же, всегда та же колыбельная. И постепенно, ночь за ночью, сквозь шорох помех стали проступать слова.

Вот тут Алсу и села.

Потому что слова были татарские, старые, деревенские — и это была та самая колыбельная. Мамина. Про серого гуся, который унесет бессонницу за реку, за высокую гору, туда, где спят все дети. Мама пела ее ей, маленькой, в Актаныше. И придумала в ней свое, домашнее: не «серый гусь», а «гусенок хромой» — потому что маленькая Алсу однажды подобрала во дворе гусенка со сломанной лапкой и ревела над ним три дня. С тех пор в их колыбельной гусь был хромой. Только их. Больше ничей.

Из черной коробочки на кухонном столе женский голос пел про хромого гусенка.

Алсу сказала себе: совпадение. Ну, деревенская песня, ходовая, у половины татарстанских бабушек в репертуаре. А про лапку — послышалось, помехи, мозг достраивает знакомое из шума, ей про это подруга-логопед сто раз говорила.

Она решила найти соседку. Ту, что поет. Хотелось просто увидеть живого человека, познакомиться, и чтоб отпустило.

Обошла этаж, спустилась ниже, поднялась выше. В доме, где заселили едва половину, младенцев она нашла ровно двух: у пары с четырнадцатого и у женщины с восемнадцатого. Обе — не пели по ночам, обе держали радионяни цифровые, новые, с экранчиком, которые в принципе не ловят чужого. Аналоговых, как у Алсу, не было ни у кого. Свою-то она купила по случаю, с рук, на «Авито», за копейки — старье, но рабочее.

Ладно. Пусть будет за пределами дома, соседний ведь стоит впритык, метров сорок. Дотягивается сигнал — и дотягивается. Она почти успокоилась.

Почти. До той ночи в октябре.

Амир расхворался, температурил, и Алсу забрала его к себе в спальню, а приемник няни выключила за ненадобностью — сын под боком, зачем. Выключила, вынула батарейки, чтоб зря не мигал, и сунула коробочку в ящик комода. Сама легла, обняла горячего сына, задремала.

И проснулась от того, что кто-то тихо поет.

Про хромого гусенка. Про реку, про гору, про сон, который придет ко всем детям. Голос шел из комода. Из выключенного, с вынутыми батарейками приемника, который лежал в закрытом ящике, в трех шагах от нее.

Она не встала. Не смогла. Лежала, прижав к себе сына, и слушала колыбельную до конца — а мелодия текла ровно, ласково, без единой помехи на этот раз, чисто, как из соседней комнаты, где горит ночник и кто-то сидит на краю кровати.

Песня кончилась на том самом месте, где всегда ее обрывала мама: «...а гусенок пусть поспит». Дальше мама целовала в макушку. Всегда.

Алсу почувствовала на своей макушке тепло. Короткое. Как прикосновение губ.

Потом — тишина.

Утром она вставила батарейки. Приемник работал исправно. По ночам — иногда, редко — он еще ловит помехи, обрывки чужих разговоров, скрип, шорох; техника старая, что с нее взять.

Колыбельной больше не было ни разу.

Алсу не выбросила коробочку и никому про это не рассказывает — засмеют или посоветуют к врачу. Она нашла только одно объяснение, единственное, за которое держится, потому что другое держать невозможно.

Мама все-таки успела. Просто на три года позже, чем все думали, и по частоте, которой нет в инструкции.