Компромисс двенадцатый: юбилей несуществующего человека

«Советская Эстония», февраль. Заметка на третьей полосе: «Сегодня старейшему рабочему Таллинского порта, ветерану труда Эдуарду Кару исполняется сто лет. Партия и правительство сердечно поздравляют...»

Проблема была одна. Эдуарда Кару не существовало. То есть человек с такой фамилией, возможно, где-то и жил, но столетнего ветерана порта у нас в наличии не было. А юбилей был. Юбилей стоял в плане, а план в редакции — вещь более реальная, чем сама реальность.

Вызвал меня Туронок. Редактор.

— Есть задание, — сказал он и посмотрел на меня так, как смотрят на человека, которому собираются испортить неделю. — Столетний юбиляр. Портовик. Заслуженный. Нужен очерк. Теплый, человеческий. К четвергу.

— А юбиляр где?

Туронок помолчал. Потом сказал фразу, которую я запомнил на всю жизнь:

— Юбиляр — это твоя забота. Моя забота — чтобы очерк был в номере.

Великая, в сущности, формула. На ней держалась вся наша журналистика. Возможно, и не только журналистика.

Я поехал в порт. Февраль в Таллине — это не месяц, это диагноз. Ветер с залива такой, что кажется, будто кто-то там, за серой водой, специально приставлен дуть тебе в лицо и получает за это зарплату. Я нашел отдел кадров. Толстая женщина по фамилии Пыдер листала журнал и говорила, не поднимая головы, что никакого столетнего у них нет, не было и, даст бог, не будет — «а то еще хоронить его за счет порта».

— А кто самый старый? — спросил я.

— Самый старый? — Она задумалась. — Ну, Ханнес. Сторож. Ему, может, семьдесят. Может, восемьдесят. Он сам не помнит.

Ханнеса я нашел в дощатой будке у третьего причала. Он сидел, укутанный в тулуп, и пил чай из термоса — единственный, замечу, во всем порту предмет, излучавший тепло. Лицо у него было такое, будто по нему сто лет ходили корабли.

— Ханнес, — сказал я. — Хотите стать столетним ветераном труда?

Он поднял на меня выцветшие глаза.

— А что за это будет?

Вопрос делового человека. Я объяснил: очерк, фотография в газете, возможно, грамота, возможно — если повезет — часы от профсоюза.

— Часы, — сказал Ханнес задумчиво. — Часы — это хорошо. У меня часы стоят с войны. — Он подумал еще. — А врать много надо?

— Немного, — сказал я честно. — Всего на двадцать лет.

Он согласился.

Мы просидели в будке два часа. Я записывал его жизнь и по ходу дела прибавлял ей десятилетия, как прибавляют воды в суп, когда гостей больше, чем предполагалось. Ханнес рассказывал про рыбацкую молодость, про немцев, про русских, про то, как в тридцатом году — «а может, в двадцатом, кто их считал, эти годы» — таскал мешки, от которых до сих пор ноет спина.

— Слушайте, — сказал он вдруг, прервавшись. — А зачем вам сто? Мне и семидесяти хватает, чтобы спина болела.

— План, Ханнес, — сказал я. — Юбилей круглый. Семьдесят три — это не юбилей, это просто возраст. А сто — это уже достижение социализма.

Он покивал. Он все понял. Простой человек всегда понимает про план быстрее, чем интеллигент.

Очерк я написал за ночь. Вышло, не хвастаясь, тепло и человечно: столетний Эдуард Кару (Ханнеса пришлось переименовать — так стоял в плане), проработавший в порту, страшно сказать, восемьдесят лет, встречает свой юбилей за любимым делом, полный сил и оптимизма. Про термос я тоже вставил. Термос вышел трогательно.

В четверг очерк напечатали.

В пятницу в редакцию пришло письмо. Женским почерком, аккуратным. Некая гражданка Кару писала, что с большим удивлением прочла о столетии своего супруга Эдуарда, поскольку супруг ее, во-первых, жив, во-вторых, ему шестьдесят два, а в-третьих, работает он не в порту, а бухгалтером на мебельной фабрике, и теперь на фабрике над ним смеются.

Туронок вызвал меня.

— Ну? — сказал он.

— Совпадение фамилий, — сказал я. — Кару в Эстонии — как Иванов в России. Их тысячи.

Туронок посмотрел на меня долго. В глазах его было что-то похожее на уважение — то особое уважение, которое один жулик испытывает к работе другого.

— Дадим опровержение, — сказал он наконец. — Маленькое. Что имелся в виду другой Кару. И впредь… — он поднял палец, — придумывай фамилию сам. Чтоб ни одна собака не откликнулась.

Вот и вся мораль.

А Ханнес часы получил. Не от профсоюза — профсоюз, как водится, зажал, — а от меня. Свои. Наручные. Я сам их ему завез в будку, потому что человеку, прожившему сто лет за одну неделю, надо хоть чем-то возместить украденные у него годы.

— Идут, — сказал он, поднеся часы к уху. И улыбнулся — впервые за все наше знакомство. — Надо же. Идут.

Шел февраль. Дул ветер с залива. И где-то в бухгалтерии мебельной фабрики сидел живой шестидесятидвухлетний Эдуард Кару и, я думаю, впервые в жизни чувствовал себя знаменитостью.