Костюм, или Как я себя на весь юбилей барином пошил

Есть люди, которые шьют костюм, чтоб прикрыть тело. А я, братцы мои, по гордыне своей заказал его, чтоб на меня в конторе оборачивались. Разница вроде пустячная. А через нее вышла целая история — и история, прямо скажу, для меня обидная.

Дело было к юбилею. Нашему учреждению стукало пятнадцать лет, и по этому случаю затевался вечер: с речами, с чаем и, как говорил заведующий, «с культурной программой». Я к этому вечеру готовился основательно. Другой бы речь учил. А я решил шить костюм.

Не просто костюм. Бостоновый.

Пошел я в ателье «Свет», что на углу, возле трамвайной остановки. Захожу — и сразу вижу: место солидное. Зеркала, метр на шее у приемщика, портновский мелок. Пахнет утюгом и достоинством. Приемщик посмотрел на меня поверх очков, будто взвесил, и спрашивает: чего изволите.

Изволю, говорю, костюм. Первого сорта. Чтоб сидел.

И тут, братцы, меня понесло. Стал я объяснять, что мне абы как нельзя, что я на службе человек не последний, что у меня, можно сказать, юбилей на носу и весь коллектив будет глядеть. Приемщик слушал, кивал и цену назвал — сорок два рубля с материалом. Я, конечно, крякнул про себя. Но виду не подал. Барину виду подавать не положено.

— А кроить кто будет? — спрашиваю этак небрежно.

— Закройщик первой руки, — говорит. — Сам Викентий Палыч.

Викентий Палыч так Викентий Палыч. Записался я, задаток внес, квитанцию в карман — и пошел домой уже не прежним человеком, а, можно сказать, будущим владельцем бостонового костюма.

Вот тут-то гордыня меня и оседлала.

На другой день прихожу в контору и первым делом сообщаю бухгалтеру Синицыну — а Синицын у нас первый франт, галстук носит бабочкой, — сообщаю, значит, что шью костюм в «Свете». У самого Викентия Палыча. Синицын бабочку поправил и говорит: «Хм». А в этом «хм», братцы, было столько зависти, что я целый день ходил именинником.

К обеду про костюм знал весь наш этаж. К концу недели — и подвал, где сидел архив. Я и сам не заметил, как оно расползлось. Только зайдешь в буфет за чаем — а тебе уж вслед: «Вон, костюмный пошел». Приятно. Что говорить — приятно.

Я и подогревал. Как же без этого. То обмолвлюсь, что материал, мол, английский, довоенный, чудом сохранился. То ввернул, что Викентий Палыч со мной лично три раза примерку делал и все не мог угодить своему художественному глазу. Ничего этого не было. Была одна примерка, и та наспех. Но кто ж проверит.

К юбилею я подошел в полном, можно сказать, сиянии. Костюм обещали выдать накануне вечером. Прихожу в ателье — а там суета. Приемщик бегает, лицо красное. «Обождите, — говорит, — минуточку». Вынес мне сверток в бумаге, сунул квитанцию, руки трясутся. Я, дурак, даже не развернул. Понес домой как икону.

А зря не развернул.

Утром в день юбилея надеваю. Рубашку — хорошо. Пиджак — тяну на плечи... и что-то не то. Висит на мне пиджак, как на вешалке. Рукава — по самые ногти. А штаны, братцы мои! Штаны эти были не штаны, а два мешка из-под муки, сшитые по недоразумению вместе. Я в них стоял, а в поясе еще место было на второго меня.

Но — тут гордыня подсказала. Поздно, думаю, метаться. Весь коллектив ждет. Подтянул я эти штаны ремнем до самой груди, пиджак запахнул, шляпу надвинул — и пошел на юбилей. Иду по улице, штаны придерживаю, а прохожие оглядываются. Оглядываются! Ну, думаю, все же оглядываются. Хоть чего-то добился.

Зал был полон. Речи, чай, заведующий про пятнадцать лет говорит. И тут объявляют: слово предоставляется, мол, от коллектива — и называют мою фамилию.

Я встал.

Встал — и штаны поехали.

Поехали, братцы, вниз, неудержимо, как весенний ручей. Я их — руками. Обеими. Стою перед всем торжественным собранием, держу чужие штаны у пояса, а над воротником пиджака торчит одна моя растерянная физиономия. И тишина. Такая тишина, что слышно, как в буфете стынет чай.

А в дверях в эту самую минуту показался гражданин Пузиков из планового отдела. Мужчина, надо сказать, солидной комплекции — в дверь входил боком. И на нем, братцы мои, трещал по всем швам, лопался и звал на помощь мой бостоновый костюм. Тот самый. Первого сорта. От Викентия Палыча.

Перепутали в ателье. Ему — мой. Мне — его.

Пузиков глянул на меня, я на Пузикова. И весь зал понял все разом, без единого слова.

Вот с той поры я костюмов больше не заказываю. Хожу в старом. Он, может, и не бостоновый. Зато мой. И держать его руками не надо.