Котел на честном слове

Валера Кузьмин тринадцать лет ходил по чужим кухням с сумкой инструмента и запахом одеколона «Саша», которым перебивал запах газа. Горгаз, Нижний Тагил, участок номер шесть. Жена, дочка-семиклассница, гараж с недоделанным «Москвичом» и привычка пить растворимый кофе из железной кружки прямо на объекте — хозяева обычно чаю не предлагали, боялись, что он им весь газ перекроет.

Заявка была скучная. «Плохо горит колонка, второй этаж, домофон не работает, звонить долго».

Он звонил долго. Минут пять. Или семь — кто их считал на морозе. Потом дверь все-таки щелкнула, он поднялся, зашел, поставил сумку. Хозяйки не было. Бывает: убежала в магазин, оставила открыто. Валера привык. Полез за котел, где в стене был технический лючок — глянуть тягу.

Сунул голову.

И полетел.

Не вниз, не вверх — как-то вбок, сквозь холод, который был плотнее любого мороза, будто его протащили через толщу замерзшей реки. Вынырнул он на четвереньках, на каменном полу, и первое, что подумал: «Сумку не выронил». Потом уже поднял глаза.

Зал. Огромный, гулкий, с потолком где-то в темноте наверху. И посреди зала — оно. Валера сначала решил, что это доменная печь, он такие видел на комбинате, когда пацаном к отцу бегал. Но нет. Печь, конечно, но живая. По ее боку ходили жилы света, тускло-оранжевые, как угли, которые вот-вот погаснут. От нее несло холодом. Печь — а холодная. Это неправильно. Это Валеру и зацепило раньше страха.

— Опрессовку кто делал? — спросил он вслух. Просто чтобы услышать свой голос.

Зал ответил. Из темноты вышли люди — если люди. Высокие, бледные, в чем-то вроде монашеских балахонов, но с латунными штуковинами на груди, похожими на манометры. Один, седой, шагнул вперед и заговорил. Слов Валера не понял, но смысл будто впечатался прямо в голову: холодом, отчаянием, мольбой.

«Сердце Башни умирает. Город замерзает. Мы звали Мастера Огня. Пришел ты».

— Ну приехали, — сказал Валера. — Мастера им.

Объяснять, что он не маг, а газовщик пятого разряда, было некому и незачем. Да и, честно, разница между магом и газовщиком в этот момент показалась ему не такой уж большой. И тот, и другой возятся с огнем, который может тебя убить, если руки из задницы.

Он подошел к печи. Обошел кругом. Пальцем — осторожно — тронул латунную панель, что торчала из камня. Теплая. Единственное теплое место. И там, под панелью, — вентили. Настоящие, чугунные с виду, только вместо цифр на них светились какие-то руны.

— Так, — сказал Валера и снял куртку. — Показывай, где у тебя тяга.

Седой смотрел на него, как на чудо. Валера на седого — как на заказчика, который сейчас будет мешать работать.

Дальше было как всегда. Он открыл смотровое окошко — язычок огня внутри метался, рвался, синел по краям. Синее пламя — это плохо. Синее пламя — это неполное горение, это когда воздуха мало или, наоборот, тяга вся ушла. Он послюнявил палец, поднес к щели. Дуло. Причем дуло не туда. Обратная тяга. Печь не выдыхала — она захлебывалась собственным дымом, если тут вообще был дым; скорее какая-то светящаяся муть, которая должна была уходить вверх, а вместо этого валила обратно в топку и душила огонь.

— У тебя дымоход забит, родной, — сказал Валера печи. — Или заслонка встала.

Он задрал голову. Далеко вверху, в темноте, угадывался ход — широкий, как шахта лифта. И там, поперек, темнело что-то. Пробка.

Объяснить это балахонам он не смог — языка нет. Показал руками: вверх, засор, надо чистить. Седой замотал головой, залопотал испуганно, ткнул пальцем вверх и провел ребром ладони по горлу. Мол, туда нельзя, там смерть.

— Везде смерть, дед, — вздохнул Валера. — А работать все равно надо.

В сумке у него был трос. Обычный сантехнический трос, десять метров, которым он колонки чистил — раз в месяц кто-нибудь просил заодно и раковину пробить, а Валера не гордый, брал полтишок сверху. Десять метров. До пробки — метров сто. Не хватит.

Он сел на корточки и стал думать. Балахоны стояли вокруг молча, дышали паром. Холодало. Он реально чувствовал, как за спиной, за стенами Башни, стынет город: сначала вода в кадках, потом кровь в жилах. Ставка была настоящая. Не «премию срежут» — люди.

И тут Валера вспомнил про голубей.

В детстве, в гараже у бати, они прочищали печную трубу так: привязывали к веревке кирпич, а сверху пускали. Но тут сверху не залезешь. Значит — снизу. Значит, надо, чтобы что-то само поднялось в трубу и вытолкнуло пробку.

Тяга. Все дело в тяге. Если резко дать много огня внизу — рванет вверх, как в буржуйке, когда плеснешь солярки. Опасно. Может рвануть и назад, в морду. Но другого он не придумал.

Он жестами потребовал горючего. Балахоны переглянулись — и притащили бочонок с чем-то маслянистым, синим, пахнущим грозой. Валера понюхал. Присвистнул. Дрянь наверняка горит так, что мама не горюй.

— Всем назад, — скомандовал он и для убедительности пихнул седого в грудь. Тот понял.

Валера отвернул большой вентиль до упора — тот, за которым угадывался главный приток. Потом плеснул синего масла на язычок пламени. И отскочил.

Башня кашлянула.

Сначала тихо. Потом — так, что заложило уши. Столб огня ударил вверх, в шахту, оранжево-синий, ревущий; Валера кожей лица почувствовал жар — впервые за все время тут стало горячо. Что-то наверху хрустнуло, ухнуло, посыпалось. Пробка — обугленный ком чего-то, похожего на застывшую смолу, — рухнула вниз мимо печи и разбилась о камни.

И тяга встала на место.

Пламя внутри выровнялось. Порыжело. Загудело ровно, сыто, по-домашнему — так гудит нормальная колонка, когда все как надо. Жилы света на боку Башни налились, потеплели. По залу пошло тепло. Настоящее.

Балахоны попадали на колени. Седой плакал и целовал Валере рукав рабочей куртки, а Валера неловко отнимал руку и бормотал:

— Да ладно тебе. Работа такая. Ты мне лучше скажи, как домой-то.

Седой поднял на него мокрые глаза. И Валера снова услышал — не ушами, головой:

«Ты — Хранитель Огня теперь. Ты его разбудил. Оно тебя не отпустит».

— В смысле не отпустит, — сказал Валера. — У меня заявка не закрыта. У меня там колонка на втором этаже.

«Смола нарастет снова. К концу теплого сезона. И тогда снова придет холод. И только Хранитель...»

— Стоп-стоп-стоп, — Валера поднял ладонь. — То есть это у вас не поломка, а регламент? Раз в сезон чистить? Так это не ко мне, это к вам, вы ж тут живете. Я вам сейчас все покажу, запишете.

Он достал из сумки блокнот — тот самый, замусоленный, с телефонами клиентов и записью «Семеновна, 3-й под., должна 200» — и начал рисовать. Схему. Стрелочки. Где вентиль, где трос кидать, сколько масла, куда всем отойти.

Седой смотрел на каракули как на священный текст.

А Валера рисовал и думал: жена ж с ума сойдет. Дочка завтра на олимпиаду, он обещал отвезти. «Москвич» в гараже недоделанный стоит. И кофе в кружке на подоконнике той квартиры остывает — хотя он и горячим был так себе.

Он дорисовал схему, вырвал листок, отдал седому. Обвел взглядом теплый теперь зал, ровное гудение Башни, коленопреклоненных людей в балахонах с манометрами.

— Ну, — сказал Валера Кузьмин, газовщик пятого разряда, участок номер шесть. — Показывайте свой лючок. Который ведет обратно.

Седой встал. Медленно покачал головой.

И Валера понял, что просто так его отсюда не выпустят. Что где-то там, за сто метров вверх по остывшей уже к следующему сезону трубе, его ждет вторая заявка. Которую, кроме него, тут закрыть некому.

Он вздохнул, подтянул сумку и сел на теплый камень у подножия Башни. Достал термос — пустой. Ну конечно.

— Кофе-то у вас есть? — спросил он в пустоту. — Хоть какой. Хоть дрянной.